Ассоциация Кавказской Йоги – Библиотека

Библиотека

1. Заур Жанэ. Легенды о Лаго и Наки. Готовится к печати в 2013 году.

Легенды о Лаго и  Наки.

Легенда первая. Встреча.

Лаго принадлежал знатному роду, снискавшему себе славу отважных витязей-уорков. Он не раз побеждал на дегуакских состязаниях, в которых участвовали лучшие джигиты всех черкесских племен. Победа досталась ему и в тот памятный год, когда судьба свела его с прекрасной княжной Наки. Ее красота ослепляла, опьяняла, будоражила. Лаго был зрелым мужчиной, участником многих сражений, о подвигах которого джегуако спели не одну песню. В его жизни уже были женщины, каждая из которых оставила в его сердце свою сладость и свою боль. Последние сердечные шрамы еще кровоточили, когда Лаго увидел Наки, танцующую под водопадом. Девушка почувствовала взгляд рыцаря, обернулась, и двое, на мгновение, стали одним...

Хочу, чтоб рук моих касалась

Твоя рука хоть иногда,

Чтоб теплота её осталась

В моей ладони навсегда...

Тем же вечером, на игрищах в честь окончания состязаний, Лаго и Наки оказались в одном круге и танцевали так, что все смотрели только на них. Так бывает: танцуют двое, а радость испытывают все. Спустя годы люди вспоминали, что во время танца с неба падали звезды, но ни одна из них не затмила красоты Наки. Сомнений не было: княжна и уорк были рождены, чтобы быть вместе. Но никто не знал, через какие испытания суждено было пройти этой паре прежде, чем тайное станет явным.

Легенда вторая. Цель жизни.

Прошло несколько дней и Лаго, в сопровождении своего лучшего друга, приехал в княжеский дом на свидание с Наки. Княжна вышла к гостям вместе со своей младшей сестрой. Наки была прекрасна и когда молчала, и когда шутила. Шел неспешный разговор, полный иносказаний и скрытых намеков. Казалось, словесный флирт может продолжаться вечно, но наступило то заветное мгновение, когда двоих оставили наедине. В наступившем молчании прозвучали слова Лаго: «Выслушай меня без насмешки, княжна! Мне было достаточно одного взгляда, чтобы  увидеть в тебе богиню, и долгие годы - чтобы дожить до этого. Скажи, что у тебя на сердце? Согласна ли ты, чтобы я похитил голубку из родительского гнезда?»

Наки вздрогнула всем телом и, не поднимая своих густых ресниц, ответила:

-Благодарю, тебя, рыцарь. Твое предложение - большая честь для меня!  Я  тоже вижу в тебе бога и мечтаю, чтобы мы были вместе. Но прежде, чем я отвечу согласием,  хочу задать самый главный  вопрос. Скажи, уорк, в чем будет  цель нашей совместной жизни?

Лаго подумал и ответил:

-Сейчас я вижу  только одну цель. Я хочу, чтобы мы были вместе до скончания наших дней. Я мечтаю о домашнем уюте, о детях, о мирной жизни на нашей земле.

И тогда Наки сказала, как отрезала:

-Нет, Лаго. Все, что ты перечислил, ласкает мой девичий слух, но наполняет душу тревогой. Земные утехи и покой не могут быть целью жизни тех, в ком живет Бог. Избранные не могут двигаться по животному кругу. Прости, но я  стану твоей женой не раньше, чем ты  найдешь для нас путь восхождения, достойный человека. А сейчас уходи. Ищи, пока не найдешь. Я верю в тебя и  буду ждать...

Казалось, прошла вечность, прежде чем потрясенный Лаго встал, с трудом нашел дверь, и шагнул  в бездну мрака, чтобы обрести  свет...

В тайной пещере

Бриллиант.

Найду ли его во тьме

Без лучистой улыбки твоей...

Легенда третья. Молитва.

Новая любовь не лечит старые раны. Великая печаль вошла в сердце Лаго. В ней было все: тоска, ярость, осознание своего несовершенства, беспомощность. С каждым днем, рыцарь становился все мрачнее. Ничто его не радовало,  привычные занятия были оставлены. Лаго не мог ни спать, ни принимать пищу. Друзья   поддерживали его, как могли.

- Послушай,- говорили они. Конечно, княжна красива и умна. Но ведь никто не умер. Зачем так убиваться? У тебя были девушки и покраше княжны. Что касается ума, то ум женщины - это клинок, острее  стали. Может ужалить так, что забудешь про любую красоту.

Уорк отвечал:

-Любовь, которую я знал раньше, было просто чувством. Теперь я знаю, что любовь может быть не чувством, а состоянием души. У этого состояния нет ни дня, ни ночи, нет ни отдыха, ни передышки. Вы правы: красивых девушек много, но  это меня не утешает.  У меня нет выбора:  Наки - моя единственная любовь.

Лаго свистом подозвал своего верного Ногая и вскочил на него так, как делал только он: погнал коня вперед, догнал  сзади, прыгнул на копыто,  взлетел в седло и помчался вверх по горной тропе. Уорк скакал весь день.  А когда стемнело, спешился, развел костер, и, глядя в его пламя, начал молиться словами, идущими из самых глубин его рыдающего сердца. Так его учил отец  - великий джегуако, певец любви:

О, Боже, Боже!

Свет мой, надежда моя!

Ты во мне,  я - в Тебе

Ты и я - одно!

Даже эта беспросветная печаль -

Это Ты,

Потому что нет ничего,

Кроме Тебя!

Помоги мне, Милосердный!

Мне не справиться одному.

Я не знаю достойной цели,

Которая позволит мне

Быть  рядом с любимой

И не испытывать стыда

За свое несовершенство.

Боже всесильный, помоги мне!

Я буду искать,

Пока не найду.

Пусть не моя, но Твоя Воля

Ведет меня по пути к той,

Которую люблю!

Да будет так!

Тихо мерцали звезды, молча застыли снежные вершины. Никто не отозвался на молитву уорка. Слезы текли по его суровому лицу, покрытому шрамами былых сражений. Лаго прошептал: «Нет никакого Бога... Я один в этом мире...Все в нем бессмысленно и тленно...»

Яркая звезда упала и погасла за горной вершиной.

Легенда четвертая.  Джемарук .

Бесцельно блуждая по горным тропам, Лаго обнаружил   древнюю тропу уорков, которая привела его к  Великому Нарту Джемаруку. Поднимаясь вверх, витязь встретил  отряд греческих всадников, которые возбужденно обсуждали поиски золотого руна - несметных сокровищ Кавказа, о которых на их родине ходили легенды.  Добравшись до горной обители Нарта, Лаго спешился, привязал Ногая к плетню, дал ему воды и стал ждать хозяина. Склоны гор были усыпаны цветущими рододендронами, медовый запах которых кружил голову, унося  к тем, кого любишь.

- Если есть рай на земле - так это здесь, - подумал Лаго.

- И теперь я знаю, что такое ад. Это  рай без любимой...

За вечерней трапезой витязь спросил Нарта, может ли   богатство стать целью жизни, достойной любви прекрасной княжны.

Джемарук отвечал так:

-Люди убеждены, что источник благополучия находится во внешнем мире. Они тратят свою жизнь в поисках  золота и бриллиантов, не ведая, что любой предмет существует только потому, что в нем есть сила, противостоящая хаосу.  Мы зовем ее ГАЯЛХАМА. Она невидима, но весь видимый мир - это ее творение. В каждом человеке этой силы больше, чем в самом большом бриллианте. Недаром сказано: «Человек выше горы».

-В твоем роду, Лаго, были великие мастера, которые знали, как найти и использовать внутренний бриллиант. Я вижу,  ты пребываешь в великой печали. Сердце твое в руинах. Знаю, это очень больно, но именно эта боль - твой шанс найти сокровище.  Используй печаль как дверь. Погрузись в ее горечь, пока не почувствуешь  сладость. Капля меда, окруженная болью, - дар Бога своему любимому сыну. Тот, кто знает на вкус эту горькую сладость, найдет и смысл жизни вдвоем.

-Уверен, Наки оценит по достоинству того, кто этот бриллиант нашел, - усмехнулся на прощание мудрый Джемарук.

Медленно погружаюсь

На дно

Океана печали.

Но не нахожу там

Ничего твердого.

Может,  у печали

Нет никакого дна?

Легенда пятая.  Жи-гуаще.

Покинув приют нарта Джемарука,  Лаго направил Ногая на тропу, которая привела его к подножью горы Чугуш - Вершине мира. Было уже темно и витязь решил заночевать под огромным, раскидистым дубом. Лаго развел костер, завернулся в бурку и, впервые за долгие дни и ночи, заснул крепко и глубоко. Внезапно, в его сон вошла огромная женщина, ноги которой были корнями могучего дуба,  тело - его стволом, руки - ветвями, а прекрасное лицо - золотой листвой. Это была  Жи-гуаще   - добрая покровительница деревьев. Ее глаза и кончики пальцев лучились таким теплом и нежностью, что ледяная хватка печали начала таять в животе уорка и его душа воспарила.

Лаго спросил Жи-гуаще:

- Скажи, о мудрая,  в чем проблема человека? Почему мы живем, не зная ни смысла жизни, ни ее цели? Мы женимся, заводим детей, прекрасно понимая, что наших любимых  ждет неминуемая старость и смерть.  Возможно,   деревья знают то, чего не знают люди?

Жи-гуаще отвечала так:

- Огромное дерево, под которым ты спишь, рыцарь, выросло из маленького семени, и это было давным-давно. Под его кроной отдыхал не только отец отца твоего отца, но и дед деда твоего деда. Дерево будет здесь и через тысячу лет, а  твой народ будет  изгнан с родной земли, рассеян по всему свету, вернется с чужбины и возродится вновь. Ни одно дерево не знает, что такое смерть. Дерево знает только жизнь.  Оно знает, что когда ты вернешься сюда в детях своих детей, они будут рады отдохнуть под его сенью.

Лаго спросил:

- Но я могу расчехлить свой топор и срубить это дерево. Молния может ударить в него и сжечь дотла. И тогда дерево познает смерть?

Жи-гуаще отвечала:

- Именно так мыслит человек, и эта логика приводит его к знанию о неизбежной смерти. Дерево не мыслит и потому не знает смерти. Оно чувствует и знает только жизнь, рост, цветение, созревание, плодоношение, возрождение. Это незнание - великое знание, знание того как жить. В огне сгорает не все дерево, а только та его часть, которая достойна стать огнем. Само дерево будет жить вечно. Даже тогда, когда твои потомки сделают из него дом, дерево будет продолжать жить.

- Люди не знают жизни, потому что у них  нет времени побыть  в покое,  созерцая то, что находится у них внутри. Дерево живет и созерцает свою сущность, человек выживает, суетится и не знает себя. У дерева  время есть, у людей есть отговорки. Вы живете по привычке и привычно умираете. Люди воюют друг с другом, убивают друг друга, чтобы эта привычка не угасла. И только умирая, человек осознает, как прекрасна была жизнь, и как бездарно она прожита. Истекая кровью, человек будет слышать пение птиц в ветвях этого дуба, и ни одна птаха даже головы не повернет в его сторону, потому что птицы, как и деревья, не знают смерти. Вся природа живет в вечности, и только человек выживает во времени.

-Ты спрашиваешь, в чем цель  жизни и как тебе ее прожить? Прежде всего, люби себя, Лаго. Полностью. Со всем своими недостатками. Люби жизнь. Всю. Со всеми ее печалями. Только любя себя и жизнь, ты  начнешь жить, а не выживать, начинаешь действовать, а не подражать.

-Если ты будешь спрашивать других людей, в чем цель твоей жизни, - ты потеряешь себя в других, проживешь не свою, а чужую жизнь, достигнешь цели, которая тебе не нужна. Каждый должен жить по-своему и идти только к своей цели. Ты и есть твоя цель. Люби свою душу, и тогда будешь  жить вечно. Нет смысла ни в чем, если забыта душа. Настройся на жизнь, на вечность, на любовь, - ибо во что человек верит,  тем он и становится.

-Учись мудрости не у людей, а у природы. Учись у Неба бесконечности, у Ветра - свободе, у Воды - сочувствию, у Земли - стойкости, у Огня - страсти. Они  укажут тебе путь к  себе, а не путь на кладбище. А кто ты есть на самом деле - ты откроешь сам...

Лаго проснулся от размеренной и неторопливой трели певчего дрозда, сидевшего на самой вершине вечного дуба. Его свист был проще простого, но в этой простоте была только  жизнь...

Легенда шестая. Гора Бога.

Встреча с прекрасной Наки не только разбило сердце благородного Лаго. Она произвела еще два глубоких изменения в его внутреннем мире. Во-первых, он стал бесстрашным. Во-вторых,  потерял веру в Бога. Потерявший любимую,  становится бесстрашным потому, что ему нечего больше терять. Тот, чье сердце разбито от любви, не может больше верить в Бога любви. Избранные, к которым принадлежал Лаго,  верили  в невидимого Бога, который жил не на небесах, не в его каменных или деревянных идолах, а в сердце человека как свет любви.

Старейшины предостерегали молодежь не попадаться в сети суеверных представлений и многоликих Богов, которых человек создал из своих страхов, и которым он  должен угождать, приносить жертвы в надежде на спасение души. Никто не может спасти душу от тлена, кроме самого человека. Даже добро, сделанное без душевного трепета,  ведет ее к смерти.

Бог ТХА живет в человеке как Дух Свободы, как Мечта.   Именно эту мечту для двоих хотел отыскать бесстрашный Лаго, поднимаясь туда, где жил невидимый Бог. Его обитель зовется Тхач -  Гора Бога. На всем Кавказе нет места  волшебнее. Казалось, Творец вложил в него всю свою мощь и нежность. Огромная белая корона, лежащая на зеленых альпийских лугах, - была легким намеком  на его  всемогущество, о котором не следует забывать наследникам престола.

На горе Бога было много пещер, в которых жили  паломниками и святые. Но Лаго, помня наказ Жи-гуаще, не стал учиться у других людей тому, что невозможно передать. Он выбрал своим учителем  Небо, которое было здесь пронзительно голубым,  бескрайним и великим. Именно эта бескрайность  стала его мечтой, его идеалом, его созерцанием. Многие дни и ночи рыцарь наблюдал за небом, пока оно не впитало в себя всю его  печаль. Однажды,  печаль достигла  беспредельной ясности. Все напряжение растаяло как облако, и Лаго без малейшего усилия покинул свое тело, войдя в сверкающую реальность, каждая точка которой пульсировала радостью бытия. Прошла вечность и Единое  возжелало действия. Желание разделило Единое на Его и Её, Сознание и Энергию.  В радости  Она бросилась прочь от Него, творя из себя Небо, Ветер, Огонь, Воду и Землю. Он создал из себя души богов, которые сотворили всю Вселенную из  элементов Жизни. И чем дальше расходились пути Его и Её, тем больше мощи было в их космическом танце.

Лаго увидел, что его жизнь - часть этого грандиозного танца, смысл которого - раскрытие неведомых возможностей любви. Ему открылась великая Истина:

Бог позволяет влюбленным двигаться в любую сторону, но как бы далеко они не разбегались, вихрь танца  возвращает их в объятия друг друга, где два дыхания замирают в восторге одного.

Наки была права: жизнь не ходит по кругу, она никогда себя не повторяет. Любовь - это бесконечное познание друг друга, полет вдвоем к центру Вселенной. Это и есть смысл жизни, достойный Избранных.

Река Жизни течет в Небе неопределенности.

Что  впереди - боль или радость?

Не страшно,

Когда есть мечта.

Легенда седьмая. Ревность.

Лаго уже спускался с вершины Тхача, когда с неба начали падать огромные хлопья снега. Пришла зима и все, что смог сделать Лаго - это добраться до приюта Ачежбок, чтобы провести там долгие месяцы вдали от прекрасной Наки.

Княжна грустила и ждала своего рыцаря. Ее родители, видя заплаканные глаза любимой дочери, делали все возможное, чтобы в ее девичьей комнате бывала молодежь, которая  съезжалась  со всех концов Адыгеи в поисках родной души. Многим из них нравилась юная княжна,  но никто  не отважился встать между Лаго и Наки.

Однажды в их дом приехал недавно овдовевший князь Атамажи. Все в нем дышало достоинством и красотой: манера ходить, разговаривать, одеваться, держаться в седле, стрелять из лука. Атамажи был известным сердцеедом, и флирт доставлял ему даже большее удовольствие, чем его плоды. Юмор князя был легким как перышко, тонким как лезвие клинка, острым как алмаз. Никогда раньше Наки не испытывала такого странного ощущения при разговоре с мужчиной - ей  казалось, что Атамажи - это она сама. Князь прекрасно владел искусством зеркального отражения собеседника, и потому ловил каждую ее мысль, каждое чувство, каждое желание, мастерски оформляя их в орнамент своего остроумия.  Они могли беседовать часами, обмениваясь шутками и историями. Наки прекрасно вышивала золотом, Атамажи обладал великолепным вкусом и искренне радовался красоте, которая выходила из-под ее пальцев.  Свет в ее девичьей теперь горел до самого рассвета.

Лаго томился в своей зимней берлоге, страстно желая увидеть возлюбленную. Однажды ночью, он проснулся весь в поту,  тело дрожало в ознобе. Ему приснилось, что его любовь, его прекрасная Наки улыбается, но не ему, смеется, но не с ним, обнимает, но не его. Между Лаго и Наки легла огромная тень широких  плеч князя Атамажи.

Та, которой Лаго доверял больше, чем себе; та, с кем он мечтал пройти весь земной путь и  уйти  в жизнь вечную; та которая восхищала и вдохновляла его; свет его души, прекрасная Наки отреклась от него, предала их любовь. Один, посреди заснеженных гор, Лаго оказался лицом к лицу с самым коварным врагом любви - ревностью.

-Почему именно  теперь, - думал Лаго, - когда я  знаю секрет жизни вдвоем, я оказался  никому не нужным, брошенным и никчемным дураком? В ответ он слышал только завывание ветра над Чертовыми вратами Ачежбока, и в его реве Лаго  слышал смех Наки и Атамажи.

Наки действительно много смеялась после знакомства с Атамажи. Ей было хорошо и просто рядом с красивым, надежным  и чутким князем. Но каждый раз, когда Атамажи заводил разговор о свадьбе, легкое облачко печали набегало на ее чело, и Наки  мягко отвечала: «Мне нужно время, рыцарь. Не торопи меня».   Атамажи и не торопил ее, но  остальных женихов отвадил. Теперь только он имел право проводить вечера с прекрасной княжной.

Лаго знал: чтобы победить ревность, медлить нельзя. Нужно вступить в сражение сразу, не откладывая, не ища никаких отговорок. Днем и ночью, под завывание ветра уорк взывал к  Богу Любви:

Боже, сущий в Духе!

Возлюбленный мой!

Дай   силу Твою

Увидеть в моем позоре,

В моем гневе,

В моей ревности -

Тебя,  Господи!

...В это время Наки, сидя над золотым житьем, услышала  стук копыт. Сердце ее вздрогнуло...

Лаго продолжал молиться:

Боже!

Ты - это измена Наки

Ты - это соблазн Атамажи

Ты - это моя невыносимая боль.

Боже, помоги мне!

Как мне теперь жить

Без ее любви,

Без моей надежды,

Без Наки?

...Прежде чем зайти в девичью, Атамажи аккуратно стряхнул с бушлата снег, снял сапоги. Наки выбежала ему навстречу, радостно прильнула к  груди...

Боже, защити меня от Лукавого!

Ты даешь только то,

В чем я нуждаюсь больше всего!

Ты - свет

И нет в Тебе никакой тьмы!

...Князь и княжна вошли в комнату, нежно держась за руки, сели рядом за  столик. Атамажи смахнул с него видимые только ему пылинки, ласково посмотрел на Наки, заметил на ее рукаве маленькую золотую ниточку, аккуратно ее снял и положил себе в карман, вынув оттуда кольцо с изумрудом - подарок княжне...

Боже, Всесильный!

Я вышел из Тебя,

Чтобы познать  непознанное,

И вернуться к Тебе с душой,

Полной жизни и любви!

...Спокойно, по-хозяйски, Атамажи налил себе воды из кувшина, не проронив ни единой капли, и  сказал: «Княжна! Я ждал достаточно долго. Пора принимать решение. Я люблю тебя и знаю, как сделать тебя счастливой! Ты согласна быть моею?...

Боже!

У каждого из нас  - свои уроки.

Помоги мне выстоять и победить!

Знаю, нет силы сильнее Любви!

...Наки посмотрела в голубые  глаза князя, губы ее побледнели и впервые  слова «я согласна, любимый» прозвучало из ее уст...

Да будет так, как Ты решил, Господи!

Твоя Воля - мое действие!

Один за всех, все - за Одного!

В самую темную ночь года, когда силы мрака особенно сильны, Лаго  вошел в энергию ревности как в пасть змеи, вырвал ее смертоносное жало и стал свободным как  ветер над Ачежбоком.

«Не опоздать бы на свадьбу»,-  подумал Лаго перед тем, как хозяйка сна накрыла его белой буркой.

Я есмь Всё,

Но у меня нет ничего,

Кроме любви.

Легенда восьмая. Похищение.

Получив согласие княжны, Атамажи, не мешкая, приступил к организации ритуала похищения невесты. Это была старинная игра взрослых, которая должна была возвысить всех ее участников. Считалось, что уход дочери к чужому мужчине не может  радовать ни   родителей, ни дочь, которая живет в розовом облаке родительской любви.  О   похищении знал только круг самых близких друзей и подруг, которые  умрут, но не проболтаются.

Все было как всегда. Атамажи продолжал регулярно появляться в девичьей Наки, где они подолгу беседовали, смеялись, обмениваясь мыслями, мечтами и взглядами.  Атамажи рассказывал Наки, что  строит для нее новый дом, в котором она с подругами будет жить во время церемонии свадьбы. Князь очень хотел, чтобы ничто не напоминало молодой княжне о его прошлой жизни  с другой женщиной.

Лаго спустился в долину сразу, как только весна открыла горные перевалы.  Встретив по дороге сухой камыш, уорк спешился, выбрал подходящий стебель и  сделал из него длинную свирель с  пятью отверстиями. Удобно устроившись под священным дубом, Лаго вдохнул полной грудью, и горы впервые услышали  песню нового джегуако.

Друзья, которых Лаго встречал на своем пути, старались не смотреть ему в глаза, понимая, что рыцарь переживает измену любимой. Уорк ни с кем не вступал в разговоры,  предпочитая совершенствовать свою игру. Его мастерство росло,  и настал день, когда свирель  запела песни сердца.

Ники втайне от своей родни шила свадебное платье. Никогда еще из-под длинных  пальчиков княжны не выходили столь красивые узоры. Они  притягивали взоры, будили воображение,  обещали счастье. Атамажи просто светился от счастья. Был вечер, работа приближалась к концу, когда Наки, вдруг, услышала незнакомую  песню, которая чуть слышно струилась в весеннем голубом небе.

Я  знаю секрет,

Как любить,

Не называя любимую

Своей.

Я пью с ней один воздух

И это вино сводит меня с ума.

Все  преграды между нами

Ниже неба.

Мы такие разные.

Нас объединяет

Самая малость -

Любовь.

Мелодия легко вошла в ее сердце, смела затворы, половодьем чувств разлилась по всему телу и вышла из кончиков пальцев  чудным  рисунком, который завершил многодневный труд княжны.

Наки смотрела на красоту, вышедшую из-под ее рук, и  слезы неудержимым потоком  хлынули  из широко раскрытых глаз. Княжна, на мгновение,  вспомнила все. Губы  шептали сквозь слёзы:

-Ты, Лаго, только ты!

- Мой единственный,

-мой рыцарь,

-мой герой,

-свет моих очей,

-ведущий меня  в неведомое...

В этот момент дверь открылась, и в девичью вошел Атамажи с огромным букетом цветов. Никто до этого не дарил черкесской женщине  срезанных цветов.

-Наконец-таки ты правильно играешь роль любимой дочери, которую  увозят из родительского дома невесть куда, - пошутил Атамажи, подходя к плачущей княжне.

-Теперь я спокоен за наше будущее. Перестать реветь  и сообщи всем, кто должен знать. Сегодня ночью...

Ритуал похищения невесты прошел легко и весело. У  Атамажи и его верных друзей были самые быстроногие лошади в Адыгее, и никто не смог  их догнать, тем более, что погоню ожидали богатые подарки на каждом перевале.

Наки знобило, когда ее вводили в дом невесты. Все блестело, нигде ни пылинки.

-Золотая клетка, - подумала княжна. - Мечты сбываются...

- Ты - самое красивое, что у меня  есть! Завтра  свадьба, - молвил, уходя, Атамажи.

Откуда ему было знать, что Бог Любви уже примеряет  новую маску...

Легенда девятая. Война.

Ночью, на всех сторожевых башнях загорелись сигнальные огни. Каждый рыцарь знал, что это значит, и что  надлежит делать  в ближайшие минуты и часы. Все  свадьбы были отложены. Один за другим отряды воинов начали стекаться в секретные места сбора, где их ждали старейшины и музыканты, среди которых был и Лаго.

Под дробь барабанов, всадники спешивались, выстраивались в затылок и  сосредоточено вливались в живой поток, который двигался вокруг священной поляны. Рыцари шли  друг за другом, без разрывов и остановок. Лаго дунул в свирель, и джегуако запели  древний  гимн Воинов Тха. Никто не знал, когда он впервые прозвучал в горах Кавказа, но его слова были  сутью Уорк-Хабзэ:

Я славлю Господа!

Всемогущего Тха!

Вездесущего Тха!

Источник сущего  всего!

Я  пришел от Него,

Чтобы видеть.

Я пришел от Него,

Чтобы слышать.

Я пришел от Него,

Чтобы  чувствовать.

Я пришел от Него,

Чтобы мыслить.

Я пришел от Него,

Чтобы БЫТЬ!

Я пришел к Человеку,

Я пришел к Богу,

Я пришел Работать,

Чтоб исполнить завет -

Завершить дело Отца!

Я тот, кто за него в ответе!

Мне придется убивать,

Мне придется быть убитым,

Чтобы доказать:

Для  Жизни нет способа умереть!

Есть только  Любовь

Без разрывов и промежутков,

Божьего дела поток!

Я и без  тела

Буду живее,

Чем  с телом!

Славлю   Господа за Жизнь!

Славлю Господа за Свободу!

Славлю   Господа за Любовь!

Славлю дело Его!

Один за всех!

Все - за Одного!

Барабаны били все быстрее и быстрее,  и витязи, один за другим, взмывали  в воздух. Сверкали клинки, глаза, кипела кровь. Уорки вошли в тело бесстрашия, из которого сделаны  все герои...

Получив благословение старейшин и секретные задания от  князя, каждый отряд двигался туда, где воинам суждено было  победить самих себя...

Когда последний всадник покинул поляну, Лаго зачехлил свою свирель, прыгнул в седло и поскакал к ущелью Гуама, куда уже стекались несметными стаями враги свободы.

Бой был яростным и беспощадным.  Белая княжеская бурка Атамажи быстро стала красной от крови поверженных врагов. Его разящая рука не знала усталости. В тот день князь дрался не только за свободу. Он дрался за свое  счастье, за прекрасную Наки, которая  достанется только ему, и никому другому.

Лаго сражался иначе. Он сам был свободой и двигался по тесному ущелью неудержимо: каждый взмах его сверкающего клинка был лишен  малейших усилий.  Казалось,  в руках рыцаря - кисть художника, которой  Мастер наносит краски  по   небу жизни.

Бешеными псами враги вцепились в князя со всех сторон. Атамажи отбивался как разъяренный медведь, но когда на него накинули  сеть и стащили  на землю, смирился с Божьей волей. Над его беззащитной шеей сверкнула кривая сабля, и окровавленная голова, с открытыми от изумления глазами, покатилась вниз  по склону - туда, где  ревели воды Курджипса...

Но это была голова не  Атамажи. Воля Божья оказалась  совсем иной.  Благородный Лаго, увидев поверженного князя,  был быстрее ветра и первым нанес удар тому, кто думал, что успел. Подхватив с земли раненного Атамажи, уорк пришпорил коня, и тот в семь прыжков  оказался на самом верху скалы. Лаго вынул свирель, издал тайный звук, и все воины Тха в считанные минуты покинули поляну, уйдя вверх по  тайным тропам, знакомым еще по детским играм. И тогда Лаго запел:

Мне придется убивать,

Мне придется быть убитым,

Чтобы доказать:

Для  Жизни нет способа умереть!

Есть только  Любовь

Без разрывов и промежутков,

Божьего дела поток!

Враги удивленно подняли головы и увидели, как выглядит смерть для смертного: на них медленно и неотвратимо сползал огромный каменный поток, который смел в ущелье Гуама  остатки  мышц, костей и желаний...

Человек хуже зверя, когда он зверь.

Человек выше гор, когда он Человек.

Человек - это  бог,

Человек - это зверь.

Выбор всегда открыт.

Весть о великой победе быстро разлетелась по всему Кавказу, как и слава героев, победивших самих себя. Среди героев, имя Лаго звучало чаще других...

Легенда десятая. Мастера Мудрости.

Атамажи поправлялся быстро. Наки ухаживала за ним, заботливо обмывала и перевязывала  раны. Настал день, когда князь почувствовал, что мужская сила вернулась в его тело. Он притянул к себе  Наки, но княжна мягко отстранилась.

-В чем дело, - нахмурился князь. Или ты меня разлюбила?

Наки ответила так:

-Выслушай меня, князь, без гнева. Я не кривила душой,  сказав «да» на  предложение жить вместе. Сейчас, я в большой тревоге. Во мне живут две Наки. Одна  любит только тебя,   восторгается твоими знаниями, твоей силой и добротой. Но есть и другая Наки, которая  иногда летает во сне. И каждый раз она летает не с тобой, а с Лаго. Это меня очень смущает. Ты ведь знаешь, что говорит традиция: через сон с нами говорит Дух. Вот почему я хочу понять, которая Наки - настоящая.

Атамажи долго молчал, потом сказал:

- Лаго спас меня. Опоздай он на мгновение - и мое тело лишилось бы этой набитой мусором  головы. Я до сих пор не понимаю, как ему это удалось...

-Я благодарен Лаго, люблю тебя и не хочу, чтобы кто-то из нас жил с чувством вины. Вижу только одно решение. Я созываю круг Старейшин, и пусть Мастера Мудрости определят нашу судьбу. Ты согласна?

-Да, Атамажи. Мы - элита народа и во всем должны быть для него примером. Пусть мудрость Хабзэ сделает тайное  для нас - явным для всех. Я соглашусь на любое испытание, чтобы узнать правду о себе.

Князь разослал гонцов с вестью: на круг Избранных выносится проблема троих. Истца нет,    ответчиков трое: князь Атамажи, княжна Наки  и уорк Лаго.

На закате, все собрались в дубовой роще. Мастеров Мудрости было трое: старший и спокойный Фишт, средний и непредсказуемый Оштен, молодой и горячий Гут. Для Гута это было  первое Хасе, в котором он принимал участие в качестве Мастера. Старейшиной он стал  недавно, но его род был известен  своими заслугами, и Гут был отобран Хранителями Тайн в качестве проводника мудрости между Нартами и людьми.

Старейшины подошли к священному  дубу, приложили к нему  руки, и Фишт заговорил:

О, ТХА!

Ты Источник Творения,

Ты - Дух Творения,

Ты - Свидетель Творения.

Ты невидим, но все видимое - это Ты.

Без Тебя - мы ничто.

Без нас -  Ты не проявлен.

И этот дуб, и земля под ним, и небо над ним -

Свидетели  дела  Твоего.

Но мы, люди,

Царствуем над всеми свидетелями.

Все они  покорятся человеку.

А кто не покорится,

Того ждет судьба Люцифера,

Нареченного за свою гордыню -

Сатаной.

Враг Человечества живет в каждом из нас,

Прячась в личине смертного «я».

Смертное пытается править бессмертным,

Раб жаждет повелевать Царем.

Боже, помоги нам!

Пусть тайное станет явным!

Один за всех,

Все - за Одного!

Старейшины отошли от дуба и сели. Стоять остался только   Оштен.

-Перед нами трое, - сказал он. Элита  народа, аристократы духа. Быть элитой - это и честь, и призвание, и обет. Через Избранных  народ видит и понимает то, что происходит в Космосе. Потеря элиты - конец народа.

-Быть аристократом - значит смиренно нести бремя ответственности,  познавая себя как личность. Настал ваш час исполнить обет воинов ТХА. Данной мне властью, я  призываю всех троих к сражению с Сатаной. Готовы ли вы, даже ценою смерти, увидеть и победить в себе то, что делает человека-царя  человеком-рабом?

- Да, я готов, - сказал Атамажи.

-Я лучше умру, чем останусь рабом, - продолжил Лаго.

- Даже если рабство кажется слаще меда, - добавила Наки.

-Каждый из вас пройдет через испытание на гордыню Люцифера, - продолжил Оштен. Не ждите от него жалости. Нет врага сильнее  и хитрее. Он знает все ваши слабости. Помните главное:

У великой Гордыни нет способа  познать величие Бога!

- Начнем с тебя, князь Атамажи. Слушай внимательно. Сегодняшнюю ночь ты проведешь один на один со своим главным страхом. Этот страх - страх потерять чистоту.  Твоя любимая, чистая и непорочная Наки, останется здесь и проведет незабываемую ночь под одной буркой с Гутом.  В отличие от Лаго, этот Мастер знает, что нужно молодой женщине для счастья...

-Атамажи! То, что начиналось для тебя как привычный флирт, закончится либо смертью, либо свободой.  Конь отвезет тебя на развилку твоей судьбы.

Князь побледнел как мертвец, метнул исподлобья тяжелый взгляд на молодого и красивого Гута, долго и тоскливо смотрел на княжну, в надежде увидеть ее  глаза, но та стояла, задумчиво опустив густые ресницы. Атамажи развернулся, подошел к своему коню, одним движением взлетел в седло и, не оборачиваясь, поскакал к вершине горы на встречу с судьбой...

Утром, уорки нашли на вершине горы огромный камень, накрытый белой буркой. Князь не смог пережить смерти своей гордыни, и его личность окаменела  от горя. Все, что осталось от этого красивого и сильного человека, люди назвали Атамажи - «Вершиной орла, который не смог взлететь»...

Легенда одиннадцатая. Зеркало для Наки.

В то же утро перед Мастерами Мудрости предстали двое из оставшихся в живых ответчиков - Лаго и Наки.

Первым заговорил Оштен:

- Наки, подойди ко мне, дитя мое! Поведай всем, что ты испытала, когда твоя грудь прижалась к груди Гута.

Не поднимая глаз, Наки отвечала:

- Волна любви проникла в меня, трепетом прошлась по телу, вошла в сознание, и стала волшебным зеркалом. Я посмотрела в него, но увидела там не себя, а Атамажи. Он казался мне самым лучшим: мечтой без изъяна. И вдруг, в эту мечту, как ветер, ворвался Лаго. Вместо князя, я увидела бездну, которая меня испугала. Я осознала, что мой самый большой страх - это Лаго, а самое большое желание...

- Продолжай, Наки! Что за желание?

- Мне очень стыдно, Оштен. Я никогда не думала, что во мне есть такое...

Княжна собрала все свои душевные силы, и страшные слова прозвучали из ее уст:

-Я... желала... Лаго... смерти...

Над священной рощей повисло черное облако молчания. Уорки не верили своим ушам. Наки продолжала:

- Гут показал мне душу той, которая провожала Атамажи и Лаго на войну. Уже тогда я хотела, чтобы живым вернулся только один - Атамажи. Я мечтала, чтобы выбор за меня сделал Бог, и тогда никто не помешал бы моему счастью с князем. Сейчас мне стыдно перед собой, стыдно перед вами, стыдно перед моим народом. Не может душа княжны, чей долг вдохновлять героев и оберегать жизнь, быть такой подлой и низкой. Нет мне прощения! Я не достойна больше быть Избранной. И я не хочу больше жить!

Оштен посмотрел на Лаго и спросил:

-Что скажешь,  уорк? Теперь ты знаешь, чего больше всего боится Наки. Она боится тебя, герой. А чего боишься ты?

Лаго отвечал так:

- То, что Наки увидела в себе - грезы сознания. Зеркало, в которое она заглянула с помощью Гута, - это наше смертное «я», которое всегда трепещет перед бесконечностью Космоса. Наки боится не меня, она боится пустоты по ту сторону зеркала.

- Чего боюсь я, уорк Лаго? Я боюсь, что не смогу помочь любимой пробудиться от этих грез и увидеть реальность такой, какая она есть. Я боюсь, что княжна никогда не простит себя за то, что желала моей смерти и навсегда потеряет самоуважение. Ты ведь знаешь - тот, кто не уважает себя, не способен любить других...

Лаго помолчал, потом продолжил:

-Оштен, прошу тебя, позволь мне расчехлить свирель, и я сделаю всё, чтобы Наки увидела красоту своего зазеркалья.

-Нет, Лаго, - ответил Оштен. У тебе больше нет времени играть на свирели. Оставь ее Гуту. Тебя и княжну ждет другое испытание. Слушай меня, Лаго, слушай внимательно. Твой страх сильнее и глубже, чем ты это осознаешь. Нарты знают, что у приюта Джемарука тебе открылась одна из великих истин: рай без любимой - это ад.

-Больше смерти ты боишься уйти в вечность один, без Наки. Горестно прожить жизнь и не познать любовь. Но гораздо страшнее встретить свою любовь и упустить возможность испить до дна вино для двоих. И на это у тебя уже нет ни времени, ни воли Наки. Река твоей гордыни, уорк, впадает в океан, где каждая капля - слезы неразделенной любви.

Лаго побледнел, потому что услышал бесконечно тоскливую правду.

- У тебя и княжны впереди только подвиг, как шанс. Скачите по тропе на юг, и знайте: княжеские волкодавы, только что потерявшие своего хозяина, уже взяли след. Они порвут вас на части, когда догонят. Я не знаю выхода, но ты, уорк, можешь его найти, глядя смерти в лицо. Прощайте и помните завет Хабзэ:

Человек - это бог и потому может всё!

-Пришло время сделать то, чего до вас не делал никто. Да поможет вам Тха!  Спеши, уорк! Время тает вместе с надеждой.

- Все, что делается в спешке, - мусор, потеря любви, - спокойно ответил Лаго, подошел к княжне, бережно поднял ее на руки, посадил на верного Ногая, сам сел сзади, и, обняв свою любимую, поскакал туда, где их ждал конец земного пути. Один на двоих или каждому свой...

Гут расчехлил свирель, и над дубовой рощей поплыли ее волшебные звуки:

О, Тха!

Ты - Любовь, которая только дает,

Ничего не требуя взамен.

Нет ни кары, ни воздаяния, ни обязательств.

Мы свободны,

И наш свободный выбор -

Служить тебе!

Нет ничего выше Любви,

Глубже Любви,

Важнее Любви,

Труднее Любви.

Любовь венчает любое дело,

Без Любви мы ничто,

Без нас Любовь не раскрыта.

О, Жизнь!

Помоги живущим

Понять себя,

Преодолеть себя,

Простить себя,

Возлюбить себя!

Да будет так!

Легенда двенадцатая. Полет вдвоем.

Сжимая Наки в своих объятиях, уорк чувствовал, что ее сердце  наглухо закрыто, а ключ утерян. Лай собак, которые были где-то совсем рядом, страх не успеть - всё  мешало  сосредоточиться. И тут Лаго вспомнил Наки, танцующую под солнечным водопадом...

...Девушка почувствовала взгляд рыцаря, обернулась, и их души встретились...

Время исчезло, и поток Жизни свободно заструился вверх, в вечное теперь...

Княжна дрожала всем телом, словно пойманная в сети птица. Тьма, казалось, полностью захватила её, вошла в каждый уголок  тела, разума, души. Мрак был  пустой: ни жизни, ни любви, ни надежды. Всё бессмысленно, - подумала Наки, выдохнула из себя жизнь и потеряла сознание.

Но Лаго не дал ей умереть. Он начал дышать так, как еще никто не дышал на этой планете - за двоих. Верный Ногай отбивал иноходью дробь, его ноздри чуяли приближающуюся свору собак, а Лаго дышал и дышал:

Вдох-вдох, выдох-выдох,

Я-Ты, Ты-Я.

Не отвлекаясь ни на мгновение, рыцарь дышал за двоих, жил за двоих, боролся за двоих. Никогда раньше его концентрация не достигала такой глубины и ответственности. Потеря внимания грозила любимой мгновенной смертью. Настал миг, и в его сердце хлынул неудержимый Покой, который превосходил всё, что знал Лаго.  Покой соединил сердца двух, и Князь Тьмы начал отступать, злобно озираясь по сторонам.

Возлюбленный снял с Любимой

Покровы греха и добродетели,

И Она увидела душу свою -

Чистую, как ребенок.

Наки по-детски улыбнулась, прижалась к груди уорка, и обе души  вырвались из острых когтей  Сатаны.

- О, Лаго! Я отдаю себя в руки твои, - чуть слышно прошептала Наки и  Обитель Любви  распахнула им свои двери...

Свора собак догнала беглецов. Силой мысли рыцарь перевел Ногая в карьер, и тот огромными прыжками начал приближаться к краю обрыва. Лаго видел: еще пять таких прыжков - и конец. Впереди - отвесная пропасть, сзади -  клыки безжалостных волкодавов.

Ногай сделал первый прыжок, и река Доверия вознесла  души возлюбленных в  Храм Любви. Голос Безмолвия тихо спросил:

- Наки, дитя мое! Свободна ли душа твоя от любого принуждения со стороны?

- Да, свободна, - без тени сомнений отвечала Наки.

- Готова ли ты быть вечно с Лаго, всегда и во всем вдохновляя его?

- Да!

- Лаго, сын мой! Свободна ли воля твоя от любого принуждения со стороны?

- Да, свободна, - отвечал Лаго.

- Готов ли ты вечно быть с Наки, всегда и во всем оберегая ее?

-Да!

-Да будет так! Я, Дух Творящий, навеки освящаю  узы Вдохновения и Оберега и объявляю вас Мужчиной и Женщиной друг для друга!

Ногай сделал второй прыжок, и две души погрузились в   Радость для тех, кто умеет любить.

- Ты победил, Лаго, - сказала Наки, и оба и поплыли рядом, нежно касаясь друг друга, отныне и навсегда...

...Казалось, прошла вечность, и Наки сказала:

- Любимый! Быть с тобой на Небесах - счастье. Но мы пронесли в эту вечность память о тех, кто остался  внизу и страдает в неведении.  Мы познали медовый вкус Любви, навеки соединив наши души. Но дети ТХА не знают пределов!

Несовершенна радость Неба,

Не разделенная с Землей.

Ногай прыгнул в третий раз, и две сверкающие капли покинули Океан Блаженства, чтобы  познать не только Радость, но и Силу Любви. Пройдя Вселенский Огонь, они пронесли сквозь него свою Любовь,  отдав  всё, что  противилось новому. Сила Лаго вошла в Радость Наки, и взорвалась  Вселенная   Цветом Мечты.

Два Художника подняли свои кисточки и замерли в сомнении.    Ногай прыгнул в четвертый раз, и открылась Мастерам великая Тайна  Творения:

Есть только  начало всего,

Из мгновения в мгновение.

Нет  середины,

Не будет и конца.

Ничто не совершенно,

Кроме  движения

К совершенству...

Ногай прыгнул в бездну, и две кисточки  начали свое движение в Вечности...

Нет ничего невозможного,

Ибо это Я,

Кто всё свершает.

Острые клыки волкодавов щелкнули, но поймали лишь улыбку Бога, по ту сторону тайны...

Всю ночь с неба лил  дождь. Он был соленым на вкус, и люди решили, что это слезы Лаго и Наки. А утром, с первыми лучами Солнца, над зелеными лугами, где дети ТХА веками пасли своих быстроногих лошадей, по чистому голубому небу, с востока на запад, медленно поплыли две радуги...

Так бывает: танцуют двое, а радость испытывают все...

И когда  обе радуги соединили Небо и  Землю от края до края, сомнений не осталось: Лаго и Наки достигли Центра Вселенной, оставив людям свой последний завет:

Не бойтесь ничего.

Нет силы сильнее Любви.

Сорок дней и сорок ночей над Каменным морем сияла двойная радуга. Прошли века, но каждый год влюбленные приходят туда, откуда бесстрашный Ногай умчал Лаго и Наки в вечность для двоих. И каждую весну маленький дрозд поет им тихо-тихо:

Я-Ты, Ты-Я.

Я-Ты, Ты-Я.

07.12.12 - 07.01.13

2.  Заур Жанэ. «Путь Избранных: секреты Кавказской йоги», Майкоп, ООО «Качество», 275 с., 2010.

Впервые на русском языке вышла монография, посвященная  возрождающейся  древней евразийской духовной традиции Уорк Хабзэ - Пути Избранных. Впервые о существовании на Кавказе уникальной системы физического и духовного совершенствования заговорили после того, как польский князь  Стефан Колонна Валевски (Count Stefan Colonna Walewski) -  издал в США книгу «Кавказская йога», в которой осветил некоторые ее  практические аспекты. Основатель Института гармонического развития человека в Париже, легендарный мистик Георгий Гурджиев также активно использовал в своей практике техники Кавказской йоги. В последние годы в англоязычной литературе о возрождающейся традиции Избранных стало известно  трудами выдающегося современного мастера Мурата Ягана (Murat Yagan), которому в этом году исполнилось 95 лет.

На основании разнообразных литературных источников и личной практики, автором проанализированы основные аспекты этого  учения, которое в течение нескольких тысячелетий практиковалось в узком кругу правящей в древней Черкессии элиты. Черкессия - древняя и загадочная страна. Здесь жили и похоронены великие Нарты - рыцари правды, освободившие Землю от злых великанов и драконов. Здесь  проповедовали  многие Учителя человечества, жрецы Древнего Египта,   апостол Христа Симон Канонит. Здесь суфии искали Великий Источник своего учения. В течение тысячелетий здесь развивалась уникальная  цивилизация, которая имела прямое отношение к цивилизации древних хаттов - первооткрывателей железа. Памятники хаттского языка дошли до историков в виде клинописных текстов религиозного характера, расшифровка которых указывает на генетическое родство хаттского и абхазо-адыгских языков. В третьем тысячелетии до н.э. на Кавказ активно проникают индоарийские племена, в результате чего в третьем тысячелетии до н.э. складывается яркая и самобытная Майкопская культура, которая получила свое название от всемирно известного кургана, раскопанного в 1897 году в Майкопе археологом Николаем Веселовским. По своему богатству, художественной и исторической ценности Майкопскому кургану до сих пор нет равных среди европейских памятников бронзовой эпохи.  Проживающие в эту эпоху майкопские племена распространили свою культуру от Таманского полуострова на западе, до Дагестана на востоке. Одновременно и параллельно с Майкопской культурой на Западном Кавказе существовала  мистическая Дольменная культура.

Археологические материалы и хроники этого периода свидетельствуют о том, что религиозные верования черкесских племен представляли собой гармоничное  сочетание христианства и уникальной духовной традиции  Хабзэ (по абхазски - Кебзэ ). Термин "хабзэ" на адыгейском языке  означает "традицию, путь, учение". Эта традиция состоит  из  трех основных уровней обучения и применения, которые в порядке сложности были таковы:  индивидуальный этикет, общественный  канон и  путь Избранных - Уорк Хабзэ . Именно за Уорк Хабзэ   на Западе закрепилось название "Кавказской йоги".  Ментальное и духовное обучение и тренировка на этом тайном уровне требовали особых талантов, в том числе тех генетических особенностей, которые закреплялись из поколения в поколение в избранном кругу посвященной элиты. Обучение традиции  начиналось по достижении князьями и дворянами 24-летнего возраста.  В  исключительных случаях, духовное обучение давалось одаренному молодому человеку из любого  сословия.

Учение Уорк Хабзэ было тем духовным стержнем,  эзотерическим источником, из которого питалась культура черкесов на протяжении многих веков и тысячелетий. Являясь одной из самых древних систем самосовершенствования человека, традиция Избранных включала в себя рекомендации по физическому, ментальному и духовному очищению,  молитве, медитации и созерцанию. Многие из рекомендаций относительно дисциплины питания, приемов очищения, укрепления воли, силы и выносливости стали общепринятыми на всем Кавказе этическими и этикетными нормами, формируя, в конечном итоге,  ту культурную среду, в которой и возник феномен кавказского долголетия.

Как и когда возникла это учение?  Мурат Яган настаивает на том, что традиции Избранных не менее 26-и тысяч лет, и оно  было привнесено на Кавказ во времена Всемирного потопа.  В соответствии с древними  черкесскими легендами и песнями, после Всемирного потопа на земле осталось всего три горных района, в которых людям удалось выжить: Гиндукуш в Гималаях, Анды в Южной Америке и евразийские вершины Кавказа. Библия также указывает на Кавказ как на родину выжившего после потопа человечества. Само происхождение топонима "Кав-Каз"  имеет отношение к древнему семитскому корню "Каф", и входящего в виде сакрального символа в масонскую и суфийскую символику. В центре звезды Давида она означает "тайну, конечный элемент", а суфизме - "сотое, тайное имя Аллаха". Есть много оснований считать, что учение Избранных имеет прямое отношение к древним мистериям Египта, также как и сам Нартский эпос. Страна мифов и чудес, Египет считается у теософов родиной постатлантической цивилизации, куда легендарный Тот принес свою мудрость из Атлантиды. Ссылки на мистический Источник в горах Кавказа можно обнаружить как в  литературе зороастийцев, так  и других древних религиях, связанных с линией  Авраама, Моисея, Иисуса и  Мухаммеда. Повсеместно, в трудах исламских суфиев встречаются ссылки на гору Каф. В любом случае, откуда бы не пришло на Кавказ учение Избранных, зародиться оно могло только в одном месте - в разуме человека, достигшего вершин самопознания.

В книге Заура Жанэ подробно анализируется взаимосвязь феномена кавказского долголетия с рекомендациями кавказской йоги в области питания и образа жизни. Известно, что здоровье и долголетие человека тесно связаны с характером его питания. Отношение к пище занимает важное место в традиции Избранных. Кавказская йога не настаивает на чисто вегетарианской диете, считая, что  пищеварительная система  человека  лучше всего приспособлена   к пище смешанного типа. Умение  разумно выбирать себе рацион и, при этом,- не превратиться в фанатика "правильного питания", который не может питаться нигде, кроме своего дома, - важная часть учения элиты. Избранный должен уметь полнокровно жить в обществе, среди людей с разными привычками и традициями,  адаптироваться к любым изменениям внешней среды. На физическом уровне пища должна быть простой,   сбалансированной и адекватной. На эмоциональном уровне сам процесс принятия пищи  должен приносить радость, наслаждение, спокойствие, уверенность и благодарность. Интеллектуальный и духовный контакт с пищей  дает  осознание взаимосвязи  людей с растительным и животным царствами, полной зависимости всего сущего от Творца - жизненной энергией Вселенной.

Отдельная глава посвящена техникам качественного, полноценного и гармоничного  дыхания, которые играет ключевую роль в мастерских средствах традиции Избранных. Кавказская йога обладает уникальной техникой диафрагменного дыхания, которой нет ни в одной другой аутентичной оздоровительной системе.  В книге приводится детальное описание   упражнений,  направленных  на то, чтобы сделать процесс дыхания максимально эффективным как во время медитативных упражнений, так и  в обыденной жизни. Большой интерес для всех практиков йоги, знакомых с «солнечным» и «лунным» дыханием, представляет подход Уорк Хабзэ по  использованию силы земного притяжения для гармонизации энергетических потоков жизненной энергии.    Гармоничное  дыхание в традиции Избранных называется «дыханием мастера, летящего на крыльях любви к центру Вселенной» . Будучи сбалансированным и двуединым по своей природе, оно  идеально подходит для преодоления двойственности в состоянии глубокой медитации и созерцания.

Комплекс физических упражнений в Кавказской йоге называется «Упражнения внешнего тела» и состоит из 21-го упражнения, рекомендуемого для ежедневного исполнения. Приводится также вариант сокращенного комплекса для экстремальных ситуаций.  На уровне физического тела, эти упражнения направлены на укрепление мышечного корсета позвоночника, профилактику мышечных спазм, сохранение подвижности шейных, грудных и поясничных позвонков, укрепление мышц брюшного пресса, тонус которых имеет прямое отношение к здоровью и долголетию. Благодаря своей простоте и доступности, эти упражнения   широко использовались черкесскими наездниками   для подготовки тела к верховой езде. "Упражнения внешнего тела" затрагивают не только физический, но и эмоциональный, ментальный и духовный уровни человека, помогая вести здоровую, активную и полнокровную жизнь, постепенно подготавливая сознание к духовному пробуждению.

В книге приводится учение Кавказской йоги об энергетической природе человека, согласно которой в нервной системе человека функционирует  пять основных «энергетических гнезд». Анатомически эти гнезда можно условно связать с определенными частями тела, нервными центрами, органами и железами. Кроме того, традиция   соотносит с каждым гнездом определенный цвет, который  используется для его очищения и гармонизации.

В соответствии с описываемой в книге традицией, за любым физическим заболеванием всегда кроется искажение энергетических потоков, связанное с появлением внутренних препятствий свободному течению жизненной энергии  в виде физических, эмоциональных, интеллектуальных и духовных блоков. Эти блоки возникают в нервной системе человека в результате разрушительной  деятельности эго. Интересно, что в отличие от индийской и тибетской йоги, деструктивная деятельность эго приравнивается  к самому Сатане, яды которого отравляют нервную систему человека, блокируют свободный поток жизненной энергии, разрушают гармонию энергетических гнезд. Обладая качеством безудержной экспансии, эго-программа стремится  полностью оккупировать сознание человека, формируя свои собственные представления о мире и  личности.  Так рождается ложное "я" - самость,  не ведающее границ своих желаний. Насаждая ложные мировоззренческие идеи, оправдывающие  все известные пороки, самость делает человека  своим  рабом, погружая  в трясину материального мира и его проблем. Поскольку такое мировоззрение и мировосприятие полностью противоречат предназначению человека, его действия становятся ошибочными (греховными), идущими вразрез с собственной божественной сущностью и приводящими к  физическим, психическим и душевным болезням.

Основным приемом очищения в традиции Избранных является использование двенадцати атрибутов безусловной любви: терпения, доброты, щедрости, смирения, почтительности, самоотверженности, уравновешенности, добродушия, искренности,  стойкости,  прощения и  отваги.  Регулярная  сознательная практика этих  атрибутов создает условие для нисхождения божественной благодати  в сердце Избранного, поднимая его на более высокий духовный уровень бытия. В книге подробно описана система духовной  спирали, ведущая человека к полному созреванию личности, ее духовной реализации. На протяжении всей своей многовековой истории традиция Избранных уважительно относилась к любой искренней вере  и никогда не утверждала, что все остальные духовные пути являются ложными: "Бог слишком велик, чтобы уместиться в одну религию". В то же время, в процессе обучения,  мастера традиции  никогда не призывали своих учеников просто верить,  отлично понимая, что слепая, наивная вера слишком хрупка и при определенных обстоятельствах может быть легко разрушена  сомневающимся интеллектом.   Согласно учению, интеллектуальная и духовная догма о  существовании Бога, отделившего себя от сотворенного мира непреодолимой пропастью и пребывающего где-то очень далеко на небесах,  сама по себе является   мощным психологическим препятствием  дальнейшему духовному развитию человека.  Согласно традиции, все сущее на земле является свидетелем единого Источника, из которого оно проистекает. Творец  продолжает  пребывать  в каждом своем творении. Как солнечный луч свидетельствует о существовании Солнца, все в этом мире  свидетельствует о Боге и главный свидетель Творца - человек. Человек - главная творческая вибрация Бога,  обладающая потенциальной способностью восстановить с Ним прямой контакт. Пробудить и развить эту скрытую способность  - значит стать  подлинной элитой рода человеческого, превратить свое земное тело в сознательный проводник Божьей воли.

Мистицизм в Кавказской йоге определяется как "специфическая способность  человека, связанная с возможностью прямого контакта с бесконечной реальностью Бога в нем самом, которая не очевидна ни для органов чувств, ни для интеллекта, но которая может быть испытана путем развития скрытых в  подсознании человека высших способностей восприятия". В книге даются подробные описания практик медитации, визуализации,  молитвы и созерцания по установлению  прямого контакта с этой внутренней божественной реальностью, которая в традиции Кавказской йоги называется Марджа .

Особый интерес для современного человека представляет  практика группового синергизма, основанная на исторических реалиях древней Черкессии. Традиция  Избранных настаивает на том, что подлинное самопознание и обретение душевной зрелости невозможны вне общества. Только среди людей  человек может понять, кто он есть на самом деле,  оценить свой прогресс, обрести завершенность личности.  Идущий этим путем практик должен овладеть искусством сотрудничества с группой любого размера, начиная с семьи, рода, поселения, страны,  и кончая всем человечеством. Это искусство  превращает совокупность отдельных личностей в общину единомышленников, старинный девиз которой: «Один за всех, все - за одного». Групповой синергизм устанавливается, когда у членов группы расширяются представления о своей душевной организации, своей сущности и личности. Человек начинает чувствовать свою ответственность за всеобщее благополучие, связывая  любое личное благо   с  общиной. Коллективная работа - это путь активных взаимоотношений с собратьями, которые помогают выявить скрытые в подсознании препятствия для духовного роста и смыть их прочь своей любовью.

«Полет вдвоем» - так называется глава об искусстве гармоничных сексуальных отношений.  Сексуальная энергия почитается в традиции  как самый ценный дар, прямое проявление  Бога,   который следует использовать  полнокровно, правильно, максимально совершенно, избегая  отклонений и извращений. Сексуальная жизнь - это не тот предмет, которым можно заниматься вполсилы, изредка, в спешке или по незнанию,  испортив всю его красоту. В отличие от многих ортодоксальных и сектантских  учений, эта важнейшая сфера жизни никогда не  считалась в традиции Избранных  грязной, греховной или недостойной. Наоборот, она почитается как красивое  проявление божественной любви в жизни человека,  и потому заслуживала самого внимательного  изучения и правильного применения.

Древняя духовная система, подробно изложенная на страницах книги Заура Жанэ «Путь Избранных: секреты Кавказской йоги» представляет  особую ценность для нашей страны, которая за последние сто лет полностью лишилась своей духовной элиты. В ней  есть то, что очень созвучно  духовному завещанию Л.Н.Толстого русскому народу: "Об одном прошу вас, милые братья: усомнитесь в том, что та жизнь, которая сложилась среди нас, есть та, какая должна быть (жизнь эта есть извращение жизни), и поверьте, что любовь, только любовь выше всего: любовь есть назначение, сущность, благо нашей жизни... ".

Скачать отдельные главы: Содержание Глава 1 Глава 2 Глава 6 Глава 7 Глава 9 Глава 10 Глава 15 Глава 16

Чтобы заказать книгу, перейдите в Контакты.

Знаковая система в традиционной культуре абхазов / Г: / Абхазская интернет-библиотека /

Ассоциация Кавказской Йоги – Библиотека

Библиотека

1. Заур Жанэ. Легенды о Лаго и Наки. Готовится к печати в 2013 году.

Легенды о Лаго и  Наки.

Легенда первая. Встреча.

Лаго принадлежал знатному роду, снискавшему себе славу отважных витязей-уорков. Он не раз побеждал на дегуакских состязаниях, в которых участвовали лучшие джигиты всех черкесских племен. Победа досталась ему и в тот памятный год, когда судьба свела его с прекрасной княжной Наки. Ее красота ослепляла, опьяняла, будоражила. Лаго был зрелым мужчиной, участником многих сражений, о подвигах которого джегуако спели не одну песню. В его жизни уже были женщины, каждая из которых оставила в его сердце свою сладость и свою боль. Последние сердечные шрамы еще кровоточили, когда Лаго увидел Наки, танцующую под водопадом. Девушка почувствовала взгляд рыцаря, обернулась, и двое, на мгновение, стали одним...

Хочу, чтоб рук моих касалась

Твоя рука хоть иногда,

Чтоб теплота её осталась

В моей ладони навсегда...

Тем же вечером, на игрищах в честь окончания состязаний, Лаго и Наки оказались в одном круге и танцевали так, что все смотрели только на них. Так бывает: танцуют двое, а радость испытывают все. Спустя годы люди вспоминали, что во время танца с неба падали звезды, но ни одна из них не затмила красоты Наки. Сомнений не было: княжна и уорк были рождены, чтобы быть вместе. Но никто не знал, через какие испытания суждено было пройти этой паре прежде, чем тайное станет явным.

Легенда вторая. Цель жизни.

Прошло несколько дней и Лаго, в сопровождении своего лучшего друга, приехал в княжеский дом на свидание с Наки. Княжна вышла к гостям вместе со своей младшей сестрой. Наки была прекрасна и когда молчала, и когда шутила. Шел неспешный разговор, полный иносказаний и скрытых намеков. Казалось, словесный флирт может продолжаться вечно, но наступило то заветное мгновение, когда двоих оставили наедине. В наступившем молчании прозвучали слова Лаго: «Выслушай меня без насмешки, княжна! Мне было достаточно одного взгляда, чтобы  увидеть в тебе богиню, и долгие годы - чтобы дожить до этого. Скажи, что у тебя на сердце? Согласна ли ты, чтобы я похитил голубку из родительского гнезда?»

Наки вздрогнула всем телом и, не поднимая своих густых ресниц, ответила:

-Благодарю, тебя, рыцарь. Твое предложение - большая честь для меня!  Я  тоже вижу в тебе бога и мечтаю, чтобы мы были вместе. Но прежде, чем я отвечу согласием,  хочу задать самый главный  вопрос. Скажи, уорк, в чем будет  цель нашей совместной жизни?

Лаго подумал и ответил:

-Сейчас я вижу  только одну цель. Я хочу, чтобы мы были вместе до скончания наших дней. Я мечтаю о домашнем уюте, о детях, о мирной жизни на нашей земле.

И тогда Наки сказала, как отрезала:

-Нет, Лаго. Все, что ты перечислил, ласкает мой девичий слух, но наполняет душу тревогой. Земные утехи и покой не могут быть целью жизни тех, в ком живет Бог. Избранные не могут двигаться по животному кругу. Прости, но я  стану твоей женой не раньше, чем ты  найдешь для нас путь восхождения, достойный человека. А сейчас уходи. Ищи, пока не найдешь. Я верю в тебя и  буду ждать...

Казалось, прошла вечность, прежде чем потрясенный Лаго встал, с трудом нашел дверь, и шагнул  в бездну мрака, чтобы обрести  свет...

В тайной пещере

Бриллиант.

Найду ли его во тьме

Без лучистой улыбки твоей...

Легенда третья. Молитва.

Новая любовь не лечит старые раны. Великая печаль вошла в сердце Лаго. В ней было все: тоска, ярость, осознание своего несовершенства, беспомощность. С каждым днем, рыцарь становился все мрачнее. Ничто его не радовало,  привычные занятия были оставлены. Лаго не мог ни спать, ни принимать пищу. Друзья   поддерживали его, как могли.

- Послушай,- говорили они. Конечно, княжна красива и умна. Но ведь никто не умер. Зачем так убиваться? У тебя были девушки и покраше княжны. Что касается ума, то ум женщины - это клинок, острее  стали. Может ужалить так, что забудешь про любую красоту.

Уорк отвечал:

-Любовь, которую я знал раньше, было просто чувством. Теперь я знаю, что любовь может быть не чувством, а состоянием души. У этого состояния нет ни дня, ни ночи, нет ни отдыха, ни передышки. Вы правы: красивых девушек много, но  это меня не утешает.  У меня нет выбора:  Наки - моя единственная любовь.

Лаго свистом подозвал своего верного Ногая и вскочил на него так, как делал только он: погнал коня вперед, догнал  сзади, прыгнул на копыто,  взлетел в седло и помчался вверх по горной тропе. Уорк скакал весь день.  А когда стемнело, спешился, развел костер, и, глядя в его пламя, начал молиться словами, идущими из самых глубин его рыдающего сердца. Так его учил отец  - великий джегуако, певец любви:

О, Боже, Боже!

Свет мой, надежда моя!

Ты во мне,  я - в Тебе

Ты и я - одно!

Даже эта беспросветная печаль -

Это Ты,

Потому что нет ничего,

Кроме Тебя!

Помоги мне, Милосердный!

Мне не справиться одному.

Я не знаю достойной цели,

Которая позволит мне

Быть  рядом с любимой

И не испытывать стыда

За свое несовершенство.

Боже всесильный, помоги мне!

Я буду искать,

Пока не найду.

Пусть не моя, но Твоя Воля

Ведет меня по пути к той,

Которую люблю!

Да будет так!

Тихо мерцали звезды, молча застыли снежные вершины. Никто не отозвался на молитву уорка. Слезы текли по его суровому лицу, покрытому шрамами былых сражений. Лаго прошептал: «Нет никакого Бога... Я один в этом мире...Все в нем бессмысленно и тленно...»

Яркая звезда упала и погасла за горной вершиной.

Легенда четвертая.  Джемарук .

Бесцельно блуждая по горным тропам, Лаго обнаружил   древнюю тропу уорков, которая привела его к  Великому Нарту Джемаруку. Поднимаясь вверх, витязь встретил  отряд греческих всадников, которые возбужденно обсуждали поиски золотого руна - несметных сокровищ Кавказа, о которых на их родине ходили легенды.  Добравшись до горной обители Нарта, Лаго спешился, привязал Ногая к плетню, дал ему воды и стал ждать хозяина. Склоны гор были усыпаны цветущими рододендронами, медовый запах которых кружил голову, унося  к тем, кого любишь.

- Если есть рай на земле - так это здесь, - подумал Лаго.

- И теперь я знаю, что такое ад. Это  рай без любимой...

За вечерней трапезой витязь спросил Нарта, может ли   богатство стать целью жизни, достойной любви прекрасной княжны.

Джемарук отвечал так:

-Люди убеждены, что источник благополучия находится во внешнем мире. Они тратят свою жизнь в поисках  золота и бриллиантов, не ведая, что любой предмет существует только потому, что в нем есть сила, противостоящая хаосу.  Мы зовем ее ГАЯЛХАМА. Она невидима, но весь видимый мир - это ее творение. В каждом человеке этой силы больше, чем в самом большом бриллианте. Недаром сказано: «Человек выше горы».

-В твоем роду, Лаго, были великие мастера, которые знали, как найти и использовать внутренний бриллиант. Я вижу,  ты пребываешь в великой печали. Сердце твое в руинах. Знаю, это очень больно, но именно эта боль - твой шанс найти сокровище.  Используй печаль как дверь. Погрузись в ее горечь, пока не почувствуешь  сладость. Капля меда, окруженная болью, - дар Бога своему любимому сыну. Тот, кто знает на вкус эту горькую сладость, найдет и смысл жизни вдвоем.

-Уверен, Наки оценит по достоинству того, кто этот бриллиант нашел, - усмехнулся на прощание мудрый Джемарук.

Медленно погружаюсь

На дно

Океана печали.

Но не нахожу там

Ничего твердого.

Может,  у печали

Нет никакого дна?

Легенда пятая.  Жи-гуаще.

Покинув приют нарта Джемарука,  Лаго направил Ногая на тропу, которая привела его к подножью горы Чугуш - Вершине мира. Было уже темно и витязь решил заночевать под огромным, раскидистым дубом. Лаго развел костер, завернулся в бурку и, впервые за долгие дни и ночи, заснул крепко и глубоко. Внезапно, в его сон вошла огромная женщина, ноги которой были корнями могучего дуба,  тело - его стволом, руки - ветвями, а прекрасное лицо - золотой листвой. Это была  Жи-гуаще   - добрая покровительница деревьев. Ее глаза и кончики пальцев лучились таким теплом и нежностью, что ледяная хватка печали начала таять в животе уорка и его душа воспарила.

Лаго спросил Жи-гуаще:

- Скажи, о мудрая,  в чем проблема человека? Почему мы живем, не зная ни смысла жизни, ни ее цели? Мы женимся, заводим детей, прекрасно понимая, что наших любимых  ждет неминуемая старость и смерть.  Возможно,   деревья знают то, чего не знают люди?

Жи-гуаще отвечала так:

- Огромное дерево, под которым ты спишь, рыцарь, выросло из маленького семени, и это было давным-давно. Под его кроной отдыхал не только отец отца твоего отца, но и дед деда твоего деда. Дерево будет здесь и через тысячу лет, а  твой народ будет  изгнан с родной земли, рассеян по всему свету, вернется с чужбины и возродится вновь. Ни одно дерево не знает, что такое смерть. Дерево знает только жизнь.  Оно знает, что когда ты вернешься сюда в детях своих детей, они будут рады отдохнуть под его сенью.

Лаго спросил:

- Но я могу расчехлить свой топор и срубить это дерево. Молния может ударить в него и сжечь дотла. И тогда дерево познает смерть?

Жи-гуаще отвечала:

- Именно так мыслит человек, и эта логика приводит его к знанию о неизбежной смерти. Дерево не мыслит и потому не знает смерти. Оно чувствует и знает только жизнь, рост, цветение, созревание, плодоношение, возрождение. Это незнание - великое знание, знание того как жить. В огне сгорает не все дерево, а только та его часть, которая достойна стать огнем. Само дерево будет жить вечно. Даже тогда, когда твои потомки сделают из него дом, дерево будет продолжать жить.

- Люди не знают жизни, потому что у них  нет времени побыть  в покое,  созерцая то, что находится у них внутри. Дерево живет и созерцает свою сущность, человек выживает, суетится и не знает себя. У дерева  время есть, у людей есть отговорки. Вы живете по привычке и привычно умираете. Люди воюют друг с другом, убивают друг друга, чтобы эта привычка не угасла. И только умирая, человек осознает, как прекрасна была жизнь, и как бездарно она прожита. Истекая кровью, человек будет слышать пение птиц в ветвях этого дуба, и ни одна птаха даже головы не повернет в его сторону, потому что птицы, как и деревья, не знают смерти. Вся природа живет в вечности, и только человек выживает во времени.

-Ты спрашиваешь, в чем цель  жизни и как тебе ее прожить? Прежде всего, люби себя, Лаго. Полностью. Со всем своими недостатками. Люби жизнь. Всю. Со всеми ее печалями. Только любя себя и жизнь, ты  начнешь жить, а не выживать, начинаешь действовать, а не подражать.

-Если ты будешь спрашивать других людей, в чем цель твоей жизни, - ты потеряешь себя в других, проживешь не свою, а чужую жизнь, достигнешь цели, которая тебе не нужна. Каждый должен жить по-своему и идти только к своей цели. Ты и есть твоя цель. Люби свою душу, и тогда будешь  жить вечно. Нет смысла ни в чем, если забыта душа. Настройся на жизнь, на вечность, на любовь, - ибо во что человек верит,  тем он и становится.

-Учись мудрости не у людей, а у природы. Учись у Неба бесконечности, у Ветра - свободе, у Воды - сочувствию, у Земли - стойкости, у Огня - страсти. Они  укажут тебе путь к  себе, а не путь на кладбище. А кто ты есть на самом деле - ты откроешь сам...

Лаго проснулся от размеренной и неторопливой трели певчего дрозда, сидевшего на самой вершине вечного дуба. Его свист был проще простого, но в этой простоте была только  жизнь...

Легенда шестая. Гора Бога.

Встреча с прекрасной Наки не только разбило сердце благородного Лаго. Она произвела еще два глубоких изменения в его внутреннем мире. Во-первых, он стал бесстрашным. Во-вторых,  потерял веру в Бога. Потерявший любимую,  становится бесстрашным потому, что ему нечего больше терять. Тот, чье сердце разбито от любви, не может больше верить в Бога любви. Избранные, к которым принадлежал Лаго,  верили  в невидимого Бога, который жил не на небесах, не в его каменных или деревянных идолах, а в сердце человека как свет любви.

Старейшины предостерегали молодежь не попадаться в сети суеверных представлений и многоликих Богов, которых человек создал из своих страхов, и которым он  должен угождать, приносить жертвы в надежде на спасение души. Никто не может спасти душу от тлена, кроме самого человека. Даже добро, сделанное без душевного трепета,  ведет ее к смерти.

Бог ТХА живет в человеке как Дух Свободы, как Мечта.   Именно эту мечту для двоих хотел отыскать бесстрашный Лаго, поднимаясь туда, где жил невидимый Бог. Его обитель зовется Тхач -  Гора Бога. На всем Кавказе нет места  волшебнее. Казалось, Творец вложил в него всю свою мощь и нежность. Огромная белая корона, лежащая на зеленых альпийских лугах, - была легким намеком  на его  всемогущество, о котором не следует забывать наследникам престола.

На горе Бога было много пещер, в которых жили  паломниками и святые. Но Лаго, помня наказ Жи-гуаще, не стал учиться у других людей тому, что невозможно передать. Он выбрал своим учителем  Небо, которое было здесь пронзительно голубым,  бескрайним и великим. Именно эта бескрайность  стала его мечтой, его идеалом, его созерцанием. Многие дни и ночи рыцарь наблюдал за небом, пока оно не впитало в себя всю его  печаль. Однажды,  печаль достигла  беспредельной ясности. Все напряжение растаяло как облако, и Лаго без малейшего усилия покинул свое тело, войдя в сверкающую реальность, каждая точка которой пульсировала радостью бытия. Прошла вечность и Единое  возжелало действия. Желание разделило Единое на Его и Её, Сознание и Энергию.  В радости  Она бросилась прочь от Него, творя из себя Небо, Ветер, Огонь, Воду и Землю. Он создал из себя души богов, которые сотворили всю Вселенную из  элементов Жизни. И чем дальше расходились пути Его и Её, тем больше мощи было в их космическом танце.

Лаго увидел, что его жизнь - часть этого грандиозного танца, смысл которого - раскрытие неведомых возможностей любви. Ему открылась великая Истина:

Бог позволяет влюбленным двигаться в любую сторону, но как бы далеко они не разбегались, вихрь танца  возвращает их в объятия друг друга, где два дыхания замирают в восторге одного.

Наки была права: жизнь не ходит по кругу, она никогда себя не повторяет. Любовь - это бесконечное познание друг друга, полет вдвоем к центру Вселенной. Это и есть смысл жизни, достойный Избранных.

Река Жизни течет в Небе неопределенности.

Что  впереди - боль или радость?

Не страшно,

Когда есть мечта.

Легенда седьмая. Ревность.

Лаго уже спускался с вершины Тхача, когда с неба начали падать огромные хлопья снега. Пришла зима и все, что смог сделать Лаго - это добраться до приюта Ачежбок, чтобы провести там долгие месяцы вдали от прекрасной Наки.

Княжна грустила и ждала своего рыцаря. Ее родители, видя заплаканные глаза любимой дочери, делали все возможное, чтобы в ее девичьей комнате бывала молодежь, которая  съезжалась  со всех концов Адыгеи в поисках родной души. Многим из них нравилась юная княжна,  но никто  не отважился встать между Лаго и Наки.

Однажды в их дом приехал недавно овдовевший князь Атамажи. Все в нем дышало достоинством и красотой: манера ходить, разговаривать, одеваться, держаться в седле, стрелять из лука. Атамажи был известным сердцеедом, и флирт доставлял ему даже большее удовольствие, чем его плоды. Юмор князя был легким как перышко, тонким как лезвие клинка, острым как алмаз. Никогда раньше Наки не испытывала такого странного ощущения при разговоре с мужчиной - ей  казалось, что Атамажи - это она сама. Князь прекрасно владел искусством зеркального отражения собеседника, и потому ловил каждую ее мысль, каждое чувство, каждое желание, мастерски оформляя их в орнамент своего остроумия.  Они могли беседовать часами, обмениваясь шутками и историями. Наки прекрасно вышивала золотом, Атамажи обладал великолепным вкусом и искренне радовался красоте, которая выходила из-под ее пальцев.  Свет в ее девичьей теперь горел до самого рассвета.

Лаго томился в своей зимней берлоге, страстно желая увидеть возлюбленную. Однажды ночью, он проснулся весь в поту,  тело дрожало в ознобе. Ему приснилось, что его любовь, его прекрасная Наки улыбается, но не ему, смеется, но не с ним, обнимает, но не его. Между Лаго и Наки легла огромная тень широких  плеч князя Атамажи.

Та, которой Лаго доверял больше, чем себе; та, с кем он мечтал пройти весь земной путь и  уйти  в жизнь вечную; та которая восхищала и вдохновляла его; свет его души, прекрасная Наки отреклась от него, предала их любовь. Один, посреди заснеженных гор, Лаго оказался лицом к лицу с самым коварным врагом любви - ревностью.

-Почему именно  теперь, - думал Лаго, - когда я  знаю секрет жизни вдвоем, я оказался  никому не нужным, брошенным и никчемным дураком? В ответ он слышал только завывание ветра над Чертовыми вратами Ачежбока, и в его реве Лаго  слышал смех Наки и Атамажи.

Наки действительно много смеялась после знакомства с Атамажи. Ей было хорошо и просто рядом с красивым, надежным  и чутким князем. Но каждый раз, когда Атамажи заводил разговор о свадьбе, легкое облачко печали набегало на ее чело, и Наки  мягко отвечала: «Мне нужно время, рыцарь. Не торопи меня».   Атамажи и не торопил ее, но  остальных женихов отвадил. Теперь только он имел право проводить вечера с прекрасной княжной.

Лаго знал: чтобы победить ревность, медлить нельзя. Нужно вступить в сражение сразу, не откладывая, не ища никаких отговорок. Днем и ночью, под завывание ветра уорк взывал к  Богу Любви:

Боже, сущий в Духе!

Возлюбленный мой!

Дай   силу Твою

Увидеть в моем позоре,

В моем гневе,

В моей ревности -

Тебя,  Господи!

...В это время Наки, сидя над золотым житьем, услышала  стук копыт. Сердце ее вздрогнуло...

Лаго продолжал молиться:

Боже!

Ты - это измена Наки

Ты - это соблазн Атамажи

Ты - это моя невыносимая боль.

Боже, помоги мне!

Как мне теперь жить

Без ее любви,

Без моей надежды,

Без Наки?

...Прежде чем зайти в девичью, Атамажи аккуратно стряхнул с бушлата снег, снял сапоги. Наки выбежала ему навстречу, радостно прильнула к  груди...

Боже, защити меня от Лукавого!

Ты даешь только то,

В чем я нуждаюсь больше всего!

Ты - свет

И нет в Тебе никакой тьмы!

...Князь и княжна вошли в комнату, нежно держась за руки, сели рядом за  столик. Атамажи смахнул с него видимые только ему пылинки, ласково посмотрел на Наки, заметил на ее рукаве маленькую золотую ниточку, аккуратно ее снял и положил себе в карман, вынув оттуда кольцо с изумрудом - подарок княжне...

Боже, Всесильный!

Я вышел из Тебя,

Чтобы познать  непознанное,

И вернуться к Тебе с душой,

Полной жизни и любви!

...Спокойно, по-хозяйски, Атамажи налил себе воды из кувшина, не проронив ни единой капли, и  сказал: «Княжна! Я ждал достаточно долго. Пора принимать решение. Я люблю тебя и знаю, как сделать тебя счастливой! Ты согласна быть моею?...

Боже!

У каждого из нас  - свои уроки.

Помоги мне выстоять и победить!

Знаю, нет силы сильнее Любви!

...Наки посмотрела в голубые  глаза князя, губы ее побледнели и впервые  слова «я согласна, любимый» прозвучало из ее уст...

Да будет так, как Ты решил, Господи!

Твоя Воля - мое действие!

Один за всех, все - за Одного!

В самую темную ночь года, когда силы мрака особенно сильны, Лаго  вошел в энергию ревности как в пасть змеи, вырвал ее смертоносное жало и стал свободным как  ветер над Ачежбоком.

«Не опоздать бы на свадьбу»,-  подумал Лаго перед тем, как хозяйка сна накрыла его белой буркой.

Я есмь Всё,

Но у меня нет ничего,

Кроме любви.

Легенда восьмая. Похищение.

Получив согласие княжны, Атамажи, не мешкая, приступил к организации ритуала похищения невесты. Это была старинная игра взрослых, которая должна была возвысить всех ее участников. Считалось, что уход дочери к чужому мужчине не может  радовать ни   родителей, ни дочь, которая живет в розовом облаке родительской любви.  О   похищении знал только круг самых близких друзей и подруг, которые  умрут, но не проболтаются.

Все было как всегда. Атамажи продолжал регулярно появляться в девичьей Наки, где они подолгу беседовали, смеялись, обмениваясь мыслями, мечтами и взглядами.  Атамажи рассказывал Наки, что  строит для нее новый дом, в котором она с подругами будет жить во время церемонии свадьбы. Князь очень хотел, чтобы ничто не напоминало молодой княжне о его прошлой жизни  с другой женщиной.

Лаго спустился в долину сразу, как только весна открыла горные перевалы.  Встретив по дороге сухой камыш, уорк спешился, выбрал подходящий стебель и  сделал из него длинную свирель с  пятью отверстиями. Удобно устроившись под священным дубом, Лаго вдохнул полной грудью, и горы впервые услышали  песню нового джегуако.

Друзья, которых Лаго встречал на своем пути, старались не смотреть ему в глаза, понимая, что рыцарь переживает измену любимой. Уорк ни с кем не вступал в разговоры,  предпочитая совершенствовать свою игру. Его мастерство росло,  и настал день, когда свирель  запела песни сердца.

Ники втайне от своей родни шила свадебное платье. Никогда еще из-под длинных  пальчиков княжны не выходили столь красивые узоры. Они  притягивали взоры, будили воображение,  обещали счастье. Атамажи просто светился от счастья. Был вечер, работа приближалась к концу, когда Наки, вдруг, услышала незнакомую  песню, которая чуть слышно струилась в весеннем голубом небе.

Я  знаю секрет,

Как любить,

Не называя любимую

Своей.

Я пью с ней один воздух

И это вино сводит меня с ума.

Все  преграды между нами

Ниже неба.

Мы такие разные.

Нас объединяет

Самая малость -

Любовь.

Мелодия легко вошла в ее сердце, смела затворы, половодьем чувств разлилась по всему телу и вышла из кончиков пальцев  чудным  рисунком, который завершил многодневный труд княжны.

Наки смотрела на красоту, вышедшую из-под ее рук, и  слезы неудержимым потоком  хлынули  из широко раскрытых глаз. Княжна, на мгновение,  вспомнила все. Губы  шептали сквозь слёзы:

-Ты, Лаго, только ты!

- Мой единственный,

-мой рыцарь,

-мой герой,

-свет моих очей,

-ведущий меня  в неведомое...

В этот момент дверь открылась, и в девичью вошел Атамажи с огромным букетом цветов. Никто до этого не дарил черкесской женщине  срезанных цветов.

-Наконец-таки ты правильно играешь роль любимой дочери, которую  увозят из родительского дома невесть куда, - пошутил Атамажи, подходя к плачущей княжне.

-Теперь я спокоен за наше будущее. Перестать реветь  и сообщи всем, кто должен знать. Сегодня ночью...

Ритуал похищения невесты прошел легко и весело. У  Атамажи и его верных друзей были самые быстроногие лошади в Адыгее, и никто не смог  их догнать, тем более, что погоню ожидали богатые подарки на каждом перевале.

Наки знобило, когда ее вводили в дом невесты. Все блестело, нигде ни пылинки.

-Золотая клетка, - подумала княжна. - Мечты сбываются...

- Ты - самое красивое, что у меня  есть! Завтра  свадьба, - молвил, уходя, Атамажи.

Откуда ему было знать, что Бог Любви уже примеряет  новую маску...

Легенда девятая. Война.

Ночью, на всех сторожевых башнях загорелись сигнальные огни. Каждый рыцарь знал, что это значит, и что  надлежит делать  в ближайшие минуты и часы. Все  свадьбы были отложены. Один за другим отряды воинов начали стекаться в секретные места сбора, где их ждали старейшины и музыканты, среди которых был и Лаго.

Под дробь барабанов, всадники спешивались, выстраивались в затылок и  сосредоточено вливались в живой поток, который двигался вокруг священной поляны. Рыцари шли  друг за другом, без разрывов и остановок. Лаго дунул в свирель, и джегуако запели  древний  гимн Воинов Тха. Никто не знал, когда он впервые прозвучал в горах Кавказа, но его слова были  сутью Уорк-Хабзэ:

Я славлю Господа!

Всемогущего Тха!

Вездесущего Тха!

Источник сущего  всего!

Я  пришел от Него,

Чтобы видеть.

Я пришел от Него,

Чтобы слышать.

Я пришел от Него,

Чтобы  чувствовать.

Я пришел от Него,

Чтобы мыслить.

Я пришел от Него,

Чтобы БЫТЬ!

Я пришел к Человеку,

Я пришел к Богу,

Я пришел Работать,

Чтоб исполнить завет -

Завершить дело Отца!

Я тот, кто за него в ответе!

Мне придется убивать,

Мне придется быть убитым,

Чтобы доказать:

Для  Жизни нет способа умереть!

Есть только  Любовь

Без разрывов и промежутков,

Божьего дела поток!

Я и без  тела

Буду живее,

Чем  с телом!

Славлю   Господа за Жизнь!

Славлю Господа за Свободу!

Славлю   Господа за Любовь!

Славлю дело Его!

Один за всех!

Все - за Одного!

Барабаны били все быстрее и быстрее,  и витязи, один за другим, взмывали  в воздух. Сверкали клинки, глаза, кипела кровь. Уорки вошли в тело бесстрашия, из которого сделаны  все герои...

Получив благословение старейшин и секретные задания от  князя, каждый отряд двигался туда, где воинам суждено было  победить самих себя...

Когда последний всадник покинул поляну, Лаго зачехлил свою свирель, прыгнул в седло и поскакал к ущелью Гуама, куда уже стекались несметными стаями враги свободы.

Бой был яростным и беспощадным.  Белая княжеская бурка Атамажи быстро стала красной от крови поверженных врагов. Его разящая рука не знала усталости. В тот день князь дрался не только за свободу. Он дрался за свое  счастье, за прекрасную Наки, которая  достанется только ему, и никому другому.

Лаго сражался иначе. Он сам был свободой и двигался по тесному ущелью неудержимо: каждый взмах его сверкающего клинка был лишен  малейших усилий.  Казалось,  в руках рыцаря - кисть художника, которой  Мастер наносит краски  по   небу жизни.

Бешеными псами враги вцепились в князя со всех сторон. Атамажи отбивался как разъяренный медведь, но когда на него накинули  сеть и стащили  на землю, смирился с Божьей волей. Над его беззащитной шеей сверкнула кривая сабля, и окровавленная голова, с открытыми от изумления глазами, покатилась вниз  по склону - туда, где  ревели воды Курджипса...

Но это была голова не  Атамажи. Воля Божья оказалась  совсем иной.  Благородный Лаго, увидев поверженного князя,  был быстрее ветра и первым нанес удар тому, кто думал, что успел. Подхватив с земли раненного Атамажи, уорк пришпорил коня, и тот в семь прыжков  оказался на самом верху скалы. Лаго вынул свирель, издал тайный звук, и все воины Тха в считанные минуты покинули поляну, уйдя вверх по  тайным тропам, знакомым еще по детским играм. И тогда Лаго запел:

Мне придется убивать,

Мне придется быть убитым,

Чтобы доказать:

Для  Жизни нет способа умереть!

Есть только  Любовь

Без разрывов и промежутков,

Божьего дела поток!

Враги удивленно подняли головы и увидели, как выглядит смерть для смертного: на них медленно и неотвратимо сползал огромный каменный поток, который смел в ущелье Гуама  остатки  мышц, костей и желаний...

Человек хуже зверя, когда он зверь.

Человек выше гор, когда он Человек.

Человек - это  бог,

Человек - это зверь.

Выбор всегда открыт.

Весть о великой победе быстро разлетелась по всему Кавказу, как и слава героев, победивших самих себя. Среди героев, имя Лаго звучало чаще других...

Легенда десятая. Мастера Мудрости.

Атамажи поправлялся быстро. Наки ухаживала за ним, заботливо обмывала и перевязывала  раны. Настал день, когда князь почувствовал, что мужская сила вернулась в его тело. Он притянул к себе  Наки, но княжна мягко отстранилась.

-В чем дело, - нахмурился князь. Или ты меня разлюбила?

Наки ответила так:

-Выслушай меня, князь, без гнева. Я не кривила душой,  сказав «да» на  предложение жить вместе. Сейчас, я в большой тревоге. Во мне живут две Наки. Одна  любит только тебя,   восторгается твоими знаниями, твоей силой и добротой. Но есть и другая Наки, которая  иногда летает во сне. И каждый раз она летает не с тобой, а с Лаго. Это меня очень смущает. Ты ведь знаешь, что говорит традиция: через сон с нами говорит Дух. Вот почему я хочу понять, которая Наки - настоящая.

Атамажи долго молчал, потом сказал:

- Лаго спас меня. Опоздай он на мгновение - и мое тело лишилось бы этой набитой мусором  головы. Я до сих пор не понимаю, как ему это удалось...

-Я благодарен Лаго, люблю тебя и не хочу, чтобы кто-то из нас жил с чувством вины. Вижу только одно решение. Я созываю круг Старейшин, и пусть Мастера Мудрости определят нашу судьбу. Ты согласна?

-Да, Атамажи. Мы - элита народа и во всем должны быть для него примером. Пусть мудрость Хабзэ сделает тайное  для нас - явным для всех. Я соглашусь на любое испытание, чтобы узнать правду о себе.

Князь разослал гонцов с вестью: на круг Избранных выносится проблема троих. Истца нет,    ответчиков трое: князь Атамажи, княжна Наки  и уорк Лаго.

На закате, все собрались в дубовой роще. Мастеров Мудрости было трое: старший и спокойный Фишт, средний и непредсказуемый Оштен, молодой и горячий Гут. Для Гута это было  первое Хасе, в котором он принимал участие в качестве Мастера. Старейшиной он стал  недавно, но его род был известен  своими заслугами, и Гут был отобран Хранителями Тайн в качестве проводника мудрости между Нартами и людьми.

Старейшины подошли к священному  дубу, приложили к нему  руки, и Фишт заговорил:

О, ТХА!

Ты Источник Творения,

Ты - Дух Творения,

Ты - Свидетель Творения.

Ты невидим, но все видимое - это Ты.

Без Тебя - мы ничто.

Без нас -  Ты не проявлен.

И этот дуб, и земля под ним, и небо над ним -

Свидетели  дела  Твоего.

Но мы, люди,

Царствуем над всеми свидетелями.

Все они  покорятся человеку.

А кто не покорится,

Того ждет судьба Люцифера,

Нареченного за свою гордыню -

Сатаной.

Враг Человечества живет в каждом из нас,

Прячась в личине смертного «я».

Смертное пытается править бессмертным,

Раб жаждет повелевать Царем.

Боже, помоги нам!

Пусть тайное станет явным!

Один за всех,

Все - за Одного!

Старейшины отошли от дуба и сели. Стоять остался только   Оштен.

-Перед нами трое, - сказал он. Элита  народа, аристократы духа. Быть элитой - это и честь, и призвание, и обет. Через Избранных  народ видит и понимает то, что происходит в Космосе. Потеря элиты - конец народа.

-Быть аристократом - значит смиренно нести бремя ответственности,  познавая себя как личность. Настал ваш час исполнить обет воинов ТХА. Данной мне властью, я  призываю всех троих к сражению с Сатаной. Готовы ли вы, даже ценою смерти, увидеть и победить в себе то, что делает человека-царя  человеком-рабом?

- Да, я готов, - сказал Атамажи.

-Я лучше умру, чем останусь рабом, - продолжил Лаго.

- Даже если рабство кажется слаще меда, - добавила Наки.

-Каждый из вас пройдет через испытание на гордыню Люцифера, - продолжил Оштен. Не ждите от него жалости. Нет врага сильнее  и хитрее. Он знает все ваши слабости. Помните главное:

У великой Гордыни нет способа  познать величие Бога!

- Начнем с тебя, князь Атамажи. Слушай внимательно. Сегодняшнюю ночь ты проведешь один на один со своим главным страхом. Этот страх - страх потерять чистоту.  Твоя любимая, чистая и непорочная Наки, останется здесь и проведет незабываемую ночь под одной буркой с Гутом.  В отличие от Лаго, этот Мастер знает, что нужно молодой женщине для счастья...

-Атамажи! То, что начиналось для тебя как привычный флирт, закончится либо смертью, либо свободой.  Конь отвезет тебя на развилку твоей судьбы.

Князь побледнел как мертвец, метнул исподлобья тяжелый взгляд на молодого и красивого Гута, долго и тоскливо смотрел на княжну, в надежде увидеть ее  глаза, но та стояла, задумчиво опустив густые ресницы. Атамажи развернулся, подошел к своему коню, одним движением взлетел в седло и, не оборачиваясь, поскакал к вершине горы на встречу с судьбой...

Утром, уорки нашли на вершине горы огромный камень, накрытый белой буркой. Князь не смог пережить смерти своей гордыни, и его личность окаменела  от горя. Все, что осталось от этого красивого и сильного человека, люди назвали Атамажи - «Вершиной орла, который не смог взлететь»...

Легенда одиннадцатая. Зеркало для Наки.

В то же утро перед Мастерами Мудрости предстали двое из оставшихся в живых ответчиков - Лаго и Наки.

Первым заговорил Оштен:

- Наки, подойди ко мне, дитя мое! Поведай всем, что ты испытала, когда твоя грудь прижалась к груди Гута.

Не поднимая глаз, Наки отвечала:

- Волна любви проникла в меня, трепетом прошлась по телу, вошла в сознание, и стала волшебным зеркалом. Я посмотрела в него, но увидела там не себя, а Атамажи. Он казался мне самым лучшим: мечтой без изъяна. И вдруг, в эту мечту, как ветер, ворвался Лаго. Вместо князя, я увидела бездну, которая меня испугала. Я осознала, что мой самый большой страх - это Лаго, а самое большое желание...

- Продолжай, Наки! Что за желание?

- Мне очень стыдно, Оштен. Я никогда не думала, что во мне есть такое...

Княжна собрала все свои душевные силы, и страшные слова прозвучали из ее уст:

-Я... желала... Лаго... смерти...

Над священной рощей повисло черное облако молчания. Уорки не верили своим ушам. Наки продолжала:

- Гут показал мне душу той, которая провожала Атамажи и Лаго на войну. Уже тогда я хотела, чтобы живым вернулся только один - Атамажи. Я мечтала, чтобы выбор за меня сделал Бог, и тогда никто не помешал бы моему счастью с князем. Сейчас мне стыдно перед собой, стыдно перед вами, стыдно перед моим народом. Не может душа княжны, чей долг вдохновлять героев и оберегать жизнь, быть такой подлой и низкой. Нет мне прощения! Я не достойна больше быть Избранной. И я не хочу больше жить!

Оштен посмотрел на Лаго и спросил:

-Что скажешь,  уорк? Теперь ты знаешь, чего больше всего боится Наки. Она боится тебя, герой. А чего боишься ты?

Лаго отвечал так:

- То, что Наки увидела в себе - грезы сознания. Зеркало, в которое она заглянула с помощью Гута, - это наше смертное «я», которое всегда трепещет перед бесконечностью Космоса. Наки боится не меня, она боится пустоты по ту сторону зеркала.

- Чего боюсь я, уорк Лаго? Я боюсь, что не смогу помочь любимой пробудиться от этих грез и увидеть реальность такой, какая она есть. Я боюсь, что княжна никогда не простит себя за то, что желала моей смерти и навсегда потеряет самоуважение. Ты ведь знаешь - тот, кто не уважает себя, не способен любить других...

Лаго помолчал, потом продолжил:

-Оштен, прошу тебя, позволь мне расчехлить свирель, и я сделаю всё, чтобы Наки увидела красоту своего зазеркалья.

-Нет, Лаго, - ответил Оштен. У тебе больше нет времени играть на свирели. Оставь ее Гуту. Тебя и княжну ждет другое испытание. Слушай меня, Лаго, слушай внимательно. Твой страх сильнее и глубже, чем ты это осознаешь. Нарты знают, что у приюта Джемарука тебе открылась одна из великих истин: рай без любимой - это ад.

-Больше смерти ты боишься уйти в вечность один, без Наки. Горестно прожить жизнь и не познать любовь. Но гораздо страшнее встретить свою любовь и упустить возможность испить до дна вино для двоих. И на это у тебя уже нет ни времени, ни воли Наки. Река твоей гордыни, уорк, впадает в океан, где каждая капля - слезы неразделенной любви.

Лаго побледнел, потому что услышал бесконечно тоскливую правду.

- У тебя и княжны впереди только подвиг, как шанс. Скачите по тропе на юг, и знайте: княжеские волкодавы, только что потерявшие своего хозяина, уже взяли след. Они порвут вас на части, когда догонят. Я не знаю выхода, но ты, уорк, можешь его найти, глядя смерти в лицо. Прощайте и помните завет Хабзэ:

Человек - это бог и потому может всё!

-Пришло время сделать то, чего до вас не делал никто. Да поможет вам Тха!  Спеши, уорк! Время тает вместе с надеждой.

- Все, что делается в спешке, - мусор, потеря любви, - спокойно ответил Лаго, подошел к княжне, бережно поднял ее на руки, посадил на верного Ногая, сам сел сзади, и, обняв свою любимую, поскакал туда, где их ждал конец земного пути. Один на двоих или каждому свой...

Гут расчехлил свирель, и над дубовой рощей поплыли ее волшебные звуки:

О, Тха!

Ты - Любовь, которая только дает,

Ничего не требуя взамен.

Нет ни кары, ни воздаяния, ни обязательств.

Мы свободны,

И наш свободный выбор -

Служить тебе!

Нет ничего выше Любви,

Глубже Любви,

Важнее Любви,

Труднее Любви.

Любовь венчает любое дело,

Без Любви мы ничто,

Без нас Любовь не раскрыта.

О, Жизнь!

Помоги живущим

Понять себя,

Преодолеть себя,

Простить себя,

Возлюбить себя!

Да будет так!

Легенда двенадцатая. Полет вдвоем.

Сжимая Наки в своих объятиях, уорк чувствовал, что ее сердце  наглухо закрыто, а ключ утерян. Лай собак, которые были где-то совсем рядом, страх не успеть - всё  мешало  сосредоточиться. И тут Лаго вспомнил Наки, танцующую под солнечным водопадом...

...Девушка почувствовала взгляд рыцаря, обернулась, и их души встретились...

Время исчезло, и поток Жизни свободно заструился вверх, в вечное теперь...

Княжна дрожала всем телом, словно пойманная в сети птица. Тьма, казалось, полностью захватила её, вошла в каждый уголок  тела, разума, души. Мрак был  пустой: ни жизни, ни любви, ни надежды. Всё бессмысленно, - подумала Наки, выдохнула из себя жизнь и потеряла сознание.

Но Лаго не дал ей умереть. Он начал дышать так, как еще никто не дышал на этой планете - за двоих. Верный Ногай отбивал иноходью дробь, его ноздри чуяли приближающуюся свору собак, а Лаго дышал и дышал:

Вдох-вдох, выдох-выдох,

Я-Ты, Ты-Я.

Не отвлекаясь ни на мгновение, рыцарь дышал за двоих, жил за двоих, боролся за двоих. Никогда раньше его концентрация не достигала такой глубины и ответственности. Потеря внимания грозила любимой мгновенной смертью. Настал миг, и в его сердце хлынул неудержимый Покой, который превосходил всё, что знал Лаго.  Покой соединил сердца двух, и Князь Тьмы начал отступать, злобно озираясь по сторонам.

Возлюбленный снял с Любимой

Покровы греха и добродетели,

И Она увидела душу свою -

Чистую, как ребенок.

Наки по-детски улыбнулась, прижалась к груди уорка, и обе души  вырвались из острых когтей  Сатаны.

- О, Лаго! Я отдаю себя в руки твои, - чуть слышно прошептала Наки и  Обитель Любви  распахнула им свои двери...

Свора собак догнала беглецов. Силой мысли рыцарь перевел Ногая в карьер, и тот огромными прыжками начал приближаться к краю обрыва. Лаго видел: еще пять таких прыжков - и конец. Впереди - отвесная пропасть, сзади -  клыки безжалостных волкодавов.

Ногай сделал первый прыжок, и река Доверия вознесла  души возлюбленных в  Храм Любви. Голос Безмолвия тихо спросил:

- Наки, дитя мое! Свободна ли душа твоя от любого принуждения со стороны?

- Да, свободна, - без тени сомнений отвечала Наки.

- Готова ли ты быть вечно с Лаго, всегда и во всем вдохновляя его?

- Да!

- Лаго, сын мой! Свободна ли воля твоя от любого принуждения со стороны?

- Да, свободна, - отвечал Лаго.

- Готов ли ты вечно быть с Наки, всегда и во всем оберегая ее?

-Да!

-Да будет так! Я, Дух Творящий, навеки освящаю  узы Вдохновения и Оберега и объявляю вас Мужчиной и Женщиной друг для друга!

Ногай сделал второй прыжок, и две души погрузились в   Радость для тех, кто умеет любить.

- Ты победил, Лаго, - сказала Наки, и оба и поплыли рядом, нежно касаясь друг друга, отныне и навсегда...

...Казалось, прошла вечность, и Наки сказала:

- Любимый! Быть с тобой на Небесах - счастье. Но мы пронесли в эту вечность память о тех, кто остался  внизу и страдает в неведении.  Мы познали медовый вкус Любви, навеки соединив наши души. Но дети ТХА не знают пределов!

Несовершенна радость Неба,

Не разделенная с Землей.

Ногай прыгнул в третий раз, и две сверкающие капли покинули Океан Блаженства, чтобы  познать не только Радость, но и Силу Любви. Пройдя Вселенский Огонь, они пронесли сквозь него свою Любовь,  отдав  всё, что  противилось новому. Сила Лаго вошла в Радость Наки, и взорвалась  Вселенная   Цветом Мечты.

Два Художника подняли свои кисточки и замерли в сомнении.    Ногай прыгнул в четвертый раз, и открылась Мастерам великая Тайна  Творения:

Есть только  начало всего,

Из мгновения в мгновение.

Нет  середины,

Не будет и конца.

Ничто не совершенно,

Кроме  движения

К совершенству...

Ногай прыгнул в бездну, и две кисточки  начали свое движение в Вечности...

Нет ничего невозможного,

Ибо это Я,

Кто всё свершает.

Острые клыки волкодавов щелкнули, но поймали лишь улыбку Бога, по ту сторону тайны...

Всю ночь с неба лил  дождь. Он был соленым на вкус, и люди решили, что это слезы Лаго и Наки. А утром, с первыми лучами Солнца, над зелеными лугами, где дети ТХА веками пасли своих быстроногих лошадей, по чистому голубому небу, с востока на запад, медленно поплыли две радуги...

Так бывает: танцуют двое, а радость испытывают все...

И когда  обе радуги соединили Небо и  Землю от края до края, сомнений не осталось: Лаго и Наки достигли Центра Вселенной, оставив людям свой последний завет:

Не бойтесь ничего.

Нет силы сильнее Любви.

Сорок дней и сорок ночей над Каменным морем сияла двойная радуга. Прошли века, но каждый год влюбленные приходят туда, откуда бесстрашный Ногай умчал Лаго и Наки в вечность для двоих. И каждую весну маленький дрозд поет им тихо-тихо:

Я-Ты, Ты-Я.

Я-Ты, Ты-Я.

07.12.12 - 07.01.13

2.  Заур Жанэ. «Путь Избранных: секреты Кавказской йоги», Майкоп, ООО «Качество», 275 с., 2010.

Впервые на русском языке вышла монография, посвященная  возрождающейся  древней евразийской духовной традиции Уорк Хабзэ - Пути Избранных. Впервые о существовании на Кавказе уникальной системы физического и духовного совершенствования заговорили после того, как польский князь  Стефан Колонна Валевски (Count Stefan Colonna Walewski) -  издал в США книгу «Кавказская йога», в которой осветил некоторые ее  практические аспекты. Основатель Института гармонического развития человека в Париже, легендарный мистик Георгий Гурджиев также активно использовал в своей практике техники Кавказской йоги. В последние годы в англоязычной литературе о возрождающейся традиции Избранных стало известно  трудами выдающегося современного мастера Мурата Ягана (Murat Yagan), которому в этом году исполнилось 95 лет.

На основании разнообразных литературных источников и личной практики, автором проанализированы основные аспекты этого  учения, которое в течение нескольких тысячелетий практиковалось в узком кругу правящей в древней Черкессии элиты. Черкессия - древняя и загадочная страна. Здесь жили и похоронены великие Нарты - рыцари правды, освободившие Землю от злых великанов и драконов. Здесь  проповедовали  многие Учителя человечества, жрецы Древнего Египта,   апостол Христа Симон Канонит. Здесь суфии искали Великий Источник своего учения. В течение тысячелетий здесь развивалась уникальная  цивилизация, которая имела прямое отношение к цивилизации древних хаттов - первооткрывателей железа. Памятники хаттского языка дошли до историков в виде клинописных текстов религиозного характера, расшифровка которых указывает на генетическое родство хаттского и абхазо-адыгских языков. В третьем тысячелетии до н.э. на Кавказ активно проникают индоарийские племена, в результате чего в третьем тысячелетии до н.э. складывается яркая и самобытная Майкопская культура, которая получила свое название от всемирно известного кургана, раскопанного в 1897 году в Майкопе археологом Николаем Веселовским. По своему богатству, художественной и исторической ценности Майкопскому кургану до сих пор нет равных среди европейских памятников бронзовой эпохи.  Проживающие в эту эпоху майкопские племена распространили свою культуру от Таманского полуострова на западе, до Дагестана на востоке. Одновременно и параллельно с Майкопской культурой на Западном Кавказе существовала  мистическая Дольменная культура.

Археологические материалы и хроники этого периода свидетельствуют о том, что религиозные верования черкесских племен представляли собой гармоничное  сочетание христианства и уникальной духовной традиции  Хабзэ (по абхазски - Кебзэ ). Термин "хабзэ" на адыгейском языке  означает "традицию, путь, учение". Эта традиция состоит  из  трех основных уровней обучения и применения, которые в порядке сложности были таковы:  индивидуальный этикет, общественный  канон и  путь Избранных - Уорк Хабзэ . Именно за Уорк Хабзэ   на Западе закрепилось название "Кавказской йоги".  Ментальное и духовное обучение и тренировка на этом тайном уровне требовали особых талантов, в том числе тех генетических особенностей, которые закреплялись из поколения в поколение в избранном кругу посвященной элиты. Обучение традиции  начиналось по достижении князьями и дворянами 24-летнего возраста.  В  исключительных случаях, духовное обучение давалось одаренному молодому человеку из любого  сословия.

Учение Уорк Хабзэ было тем духовным стержнем,  эзотерическим источником, из которого питалась культура черкесов на протяжении многих веков и тысячелетий. Являясь одной из самых древних систем самосовершенствования человека, традиция Избранных включала в себя рекомендации по физическому, ментальному и духовному очищению,  молитве, медитации и созерцанию. Многие из рекомендаций относительно дисциплины питания, приемов очищения, укрепления воли, силы и выносливости стали общепринятыми на всем Кавказе этическими и этикетными нормами, формируя, в конечном итоге,  ту культурную среду, в которой и возник феномен кавказского долголетия.

Как и когда возникла это учение?  Мурат Яган настаивает на том, что традиции Избранных не менее 26-и тысяч лет, и оно  было привнесено на Кавказ во времена Всемирного потопа.  В соответствии с древними  черкесскими легендами и песнями, после Всемирного потопа на земле осталось всего три горных района, в которых людям удалось выжить: Гиндукуш в Гималаях, Анды в Южной Америке и евразийские вершины Кавказа. Библия также указывает на Кавказ как на родину выжившего после потопа человечества. Само происхождение топонима "Кав-Каз"  имеет отношение к древнему семитскому корню "Каф", и входящего в виде сакрального символа в масонскую и суфийскую символику. В центре звезды Давида она означает "тайну, конечный элемент", а суфизме - "сотое, тайное имя Аллаха". Есть много оснований считать, что учение Избранных имеет прямое отношение к древним мистериям Египта, также как и сам Нартский эпос. Страна мифов и чудес, Египет считается у теософов родиной постатлантической цивилизации, куда легендарный Тот принес свою мудрость из Атлантиды. Ссылки на мистический Источник в горах Кавказа можно обнаружить как в  литературе зороастийцев, так  и других древних религиях, связанных с линией  Авраама, Моисея, Иисуса и  Мухаммеда. Повсеместно, в трудах исламских суфиев встречаются ссылки на гору Каф. В любом случае, откуда бы не пришло на Кавказ учение Избранных, зародиться оно могло только в одном месте - в разуме человека, достигшего вершин самопознания.

В книге Заура Жанэ подробно анализируется взаимосвязь феномена кавказского долголетия с рекомендациями кавказской йоги в области питания и образа жизни. Известно, что здоровье и долголетие человека тесно связаны с характером его питания. Отношение к пище занимает важное место в традиции Избранных. Кавказская йога не настаивает на чисто вегетарианской диете, считая, что  пищеварительная система  человека  лучше всего приспособлена   к пище смешанного типа. Умение  разумно выбирать себе рацион и, при этом,- не превратиться в фанатика "правильного питания", который не может питаться нигде, кроме своего дома, - важная часть учения элиты. Избранный должен уметь полнокровно жить в обществе, среди людей с разными привычками и традициями,  адаптироваться к любым изменениям внешней среды. На физическом уровне пища должна быть простой,   сбалансированной и адекватной. На эмоциональном уровне сам процесс принятия пищи  должен приносить радость, наслаждение, спокойствие, уверенность и благодарность. Интеллектуальный и духовный контакт с пищей  дает  осознание взаимосвязи  людей с растительным и животным царствами, полной зависимости всего сущего от Творца - жизненной энергией Вселенной.

Отдельная глава посвящена техникам качественного, полноценного и гармоничного  дыхания, которые играет ключевую роль в мастерских средствах традиции Избранных. Кавказская йога обладает уникальной техникой диафрагменного дыхания, которой нет ни в одной другой аутентичной оздоровительной системе.  В книге приводится детальное описание   упражнений,  направленных  на то, чтобы сделать процесс дыхания максимально эффективным как во время медитативных упражнений, так и  в обыденной жизни. Большой интерес для всех практиков йоги, знакомых с «солнечным» и «лунным» дыханием, представляет подход Уорк Хабзэ по  использованию силы земного притяжения для гармонизации энергетических потоков жизненной энергии.    Гармоничное  дыхание в традиции Избранных называется «дыханием мастера, летящего на крыльях любви к центру Вселенной» . Будучи сбалансированным и двуединым по своей природе, оно  идеально подходит для преодоления двойственности в состоянии глубокой медитации и созерцания.

Комплекс физических упражнений в Кавказской йоге называется «Упражнения внешнего тела» и состоит из 21-го упражнения, рекомендуемого для ежедневного исполнения. Приводится также вариант сокращенного комплекса для экстремальных ситуаций.  На уровне физического тела, эти упражнения направлены на укрепление мышечного корсета позвоночника, профилактику мышечных спазм, сохранение подвижности шейных, грудных и поясничных позвонков, укрепление мышц брюшного пресса, тонус которых имеет прямое отношение к здоровью и долголетию. Благодаря своей простоте и доступности, эти упражнения   широко использовались черкесскими наездниками   для подготовки тела к верховой езде. "Упражнения внешнего тела" затрагивают не только физический, но и эмоциональный, ментальный и духовный уровни человека, помогая вести здоровую, активную и полнокровную жизнь, постепенно подготавливая сознание к духовному пробуждению.

В книге приводится учение Кавказской йоги об энергетической природе человека, согласно которой в нервной системе человека функционирует  пять основных «энергетических гнезд». Анатомически эти гнезда можно условно связать с определенными частями тела, нервными центрами, органами и железами. Кроме того, традиция   соотносит с каждым гнездом определенный цвет, который  используется для его очищения и гармонизации.

В соответствии с описываемой в книге традицией, за любым физическим заболеванием всегда кроется искажение энергетических потоков, связанное с появлением внутренних препятствий свободному течению жизненной энергии  в виде физических, эмоциональных, интеллектуальных и духовных блоков. Эти блоки возникают в нервной системе человека в результате разрушительной  деятельности эго. Интересно, что в отличие от индийской и тибетской йоги, деструктивная деятельность эго приравнивается  к самому Сатане, яды которого отравляют нервную систему человека, блокируют свободный поток жизненной энергии, разрушают гармонию энергетических гнезд. Обладая качеством безудержной экспансии, эго-программа стремится  полностью оккупировать сознание человека, формируя свои собственные представления о мире и  личности.  Так рождается ложное "я" - самость,  не ведающее границ своих желаний. Насаждая ложные мировоззренческие идеи, оправдывающие  все известные пороки, самость делает человека  своим  рабом, погружая  в трясину материального мира и его проблем. Поскольку такое мировоззрение и мировосприятие полностью противоречат предназначению человека, его действия становятся ошибочными (греховными), идущими вразрез с собственной божественной сущностью и приводящими к  физическим, психическим и душевным болезням.

Основным приемом очищения в традиции Избранных является использование двенадцати атрибутов безусловной любви: терпения, доброты, щедрости, смирения, почтительности, самоотверженности, уравновешенности, добродушия, искренности,  стойкости,  прощения и  отваги.  Регулярная  сознательная практика этих  атрибутов создает условие для нисхождения божественной благодати  в сердце Избранного, поднимая его на более высокий духовный уровень бытия. В книге подробно описана система духовной  спирали, ведущая человека к полному созреванию личности, ее духовной реализации. На протяжении всей своей многовековой истории традиция Избранных уважительно относилась к любой искренней вере  и никогда не утверждала, что все остальные духовные пути являются ложными: "Бог слишком велик, чтобы уместиться в одну религию". В то же время, в процессе обучения,  мастера традиции  никогда не призывали своих учеников просто верить,  отлично понимая, что слепая, наивная вера слишком хрупка и при определенных обстоятельствах может быть легко разрушена  сомневающимся интеллектом.   Согласно учению, интеллектуальная и духовная догма о  существовании Бога, отделившего себя от сотворенного мира непреодолимой пропастью и пребывающего где-то очень далеко на небесах,  сама по себе является   мощным психологическим препятствием  дальнейшему духовному развитию человека.  Согласно традиции, все сущее на земле является свидетелем единого Источника, из которого оно проистекает. Творец  продолжает  пребывать  в каждом своем творении. Как солнечный луч свидетельствует о существовании Солнца, все в этом мире  свидетельствует о Боге и главный свидетель Творца - человек. Человек - главная творческая вибрация Бога,  обладающая потенциальной способностью восстановить с Ним прямой контакт. Пробудить и развить эту скрытую способность  - значит стать  подлинной элитой рода человеческого, превратить свое земное тело в сознательный проводник Божьей воли.

Мистицизм в Кавказской йоге определяется как "специфическая способность  человека, связанная с возможностью прямого контакта с бесконечной реальностью Бога в нем самом, которая не очевидна ни для органов чувств, ни для интеллекта, но которая может быть испытана путем развития скрытых в  подсознании человека высших способностей восприятия". В книге даются подробные описания практик медитации, визуализации,  молитвы и созерцания по установлению  прямого контакта с этой внутренней божественной реальностью, которая в традиции Кавказской йоги называется Марджа .

Особый интерес для современного человека представляет  практика группового синергизма, основанная на исторических реалиях древней Черкессии. Традиция  Избранных настаивает на том, что подлинное самопознание и обретение душевной зрелости невозможны вне общества. Только среди людей  человек может понять, кто он есть на самом деле,  оценить свой прогресс, обрести завершенность личности.  Идущий этим путем практик должен овладеть искусством сотрудничества с группой любого размера, начиная с семьи, рода, поселения, страны,  и кончая всем человечеством. Это искусство  превращает совокупность отдельных личностей в общину единомышленников, старинный девиз которой: «Один за всех, все - за одного». Групповой синергизм устанавливается, когда у членов группы расширяются представления о своей душевной организации, своей сущности и личности. Человек начинает чувствовать свою ответственность за всеобщее благополучие, связывая  любое личное благо   с  общиной. Коллективная работа - это путь активных взаимоотношений с собратьями, которые помогают выявить скрытые в подсознании препятствия для духовного роста и смыть их прочь своей любовью.

«Полет вдвоем» - так называется глава об искусстве гармоничных сексуальных отношений.  Сексуальная энергия почитается в традиции  как самый ценный дар, прямое проявление  Бога,   который следует использовать  полнокровно, правильно, максимально совершенно, избегая  отклонений и извращений. Сексуальная жизнь - это не тот предмет, которым можно заниматься вполсилы, изредка, в спешке или по незнанию,  испортив всю его красоту. В отличие от многих ортодоксальных и сектантских  учений, эта важнейшая сфера жизни никогда не  считалась в традиции Избранных  грязной, греховной или недостойной. Наоборот, она почитается как красивое  проявление божественной любви в жизни человека,  и потому заслуживала самого внимательного  изучения и правильного применения.

Древняя духовная система, подробно изложенная на страницах книги Заура Жанэ «Путь Избранных: секреты Кавказской йоги» представляет  особую ценность для нашей страны, которая за последние сто лет полностью лишилась своей духовной элиты. В ней  есть то, что очень созвучно  духовному завещанию Л.Н.Толстого русскому народу: "Об одном прошу вас, милые братья: усомнитесь в том, что та жизнь, которая сложилась среди нас, есть та, какая должна быть (жизнь эта есть извращение жизни), и поверьте, что любовь, только любовь выше всего: любовь есть назначение, сущность, благо нашей жизни... ".

Скачать отдельные главы: Содержание Глава 1 Глава 2 Глава 6 Глава 7 Глава 9 Глава 10 Глава 15 Глава 16

Чтобы заказать книгу, перейдите в Контакты.

Тайна исихазма / Л: / Абхазская интернет-библиотека /

Игорь Леванов (старец Игорь)

Тайна ИСИХАЗМА

Антикризисная книга

По благословлению отца Виссариона (Аплиа) Главы Сухумской и Абхазской епархии Русской православной церкви.

В 2008 году была воссозданна Сухумская и Абхазская епархия Русской православной церкви, в которой отец Виссарион (Аплиа) избран Управляющим Совета епархии. Вопрос о рукоположении в епископы решается Русской православной церковью.

В 1943 году без согласия абхазского народа Сухумская и Абхазская епархия была передана Грузинской церкви. В 1993 году абхазская православная церковь вышла из Грузинской церкви.

Антикризисная книга «Тайна ИСИХАЗМА» позволяет наполнить душу светом Господним. Счастье – это состояние души и можно быть счастливым, свет в душе позволяет быть счастливым, даже в трудные времена кризиса, когда материальные блага становятся менее доступными.

Благодатью дара Святого Духа – разумения исихазма, Игорь Леванов (будущий старец Игорь) в книге «Тайна ИСИХАЗМА» раскрывает Солнечный исихазм старца Игоря.

Исихазм – созерцание Господа, эзотерическое учение, признанное в 14 веке православием. Зародился исихазм в Иудее, развивался на Синае. Традиция исихазма на протяжении столетий существовала на Святой Горе Афон в Греции. В XIX веке афонские монахи постарались перенести свои традиции в Новый Афон. Чтобы найти подтверждение Солнечному исихазму старца Игоря, Игорь Леванов совершил паломничество в Новоафонский Симона Канонита монастырь в Абхазии.

Метод изложения – созерцательное богословие.

Книга, как и любовь Господа, предназначена для всех.

Книга «Тайна ИСИХАЗМА» - свет знания.

«Свет знания сравним со светильником,

светящим в темном месте,

а свет таинственного видения –

с сияющей днём утренней звездой,

то есть с солнцем.

Бог сияет как солнце и ярче солнца»

ЧУДЕСНОЕ ПОЛУЧЕНИЕ БЛАГОСЛОВЕНИЯ НА ИЗДАНИЕ КНИГИ «Тайна ИСИХАЗМА»

С точки зрения человеческой логики получить благословение на издание книги «Тайна ИСИХАЗМА» было не возможно. Разными словами, но от Русской православной церкви можно было бы получить ответ, суть которого сводилась бы к следующему. Исихазм – эзотерическое (не для всех) учение, пусть таким и остаётся. (Есть два понятия: экзотерический – для всех, и эзотерический - не для всех).

Но следуя промыслу Божиему, я поехал в столицу Абхазии, в Сухумский кафедральный собор к отцу Виссариону (Аплиа), Главе Сухумской и Абхазской епархии, за благословением на издание книги. Традиция исихазма на протяжение столетий существовала на святой горе Афоне в Греции. В XIX веке афонские монахи постарались перенести свои традиции в Новый Афон и построили Ново - Афонский Симона Канонита монастырь. Отец Виссарион сказал, что содержание книги изучат и через неделю дадут ответ.

Через три дня я зашёл в Ново – Афонский Симона Канонита монастырь, в храме отец Виссарион рассказывал Дмитрию Рогозину о чудотворных иконах монастыря в окружение телевидения, журналистов, официальных лиц. Дмитрий Рогозин длительное время был видной фигурой в Государственной Думе. У меня специфическое отношение к избранникам народа. В октябре 1993 года я был майором, заместителем командира одной из воинской частей гвардейской Таманской дивизии. Президент Российской Федерации Борис Ельцин отдал приказ расстрелять Верховный Совет. Две лучшие дивизии, которые на протяжении 50 лет открывали парад военной техники на Красной площади, гвардейская Таманская дивизия и гвардейская Кантемировская дивизия выполнили приказ. В результате избранники народа оказались подготовлены лучше, никто из них не пострадал. После этого расстрела Белого Дома, как этот эпизод назван в нашей новейшей истории, командование было занято награждением посмертно солдат и офицеров, я уволился из армии, потому что моя профессия офицера была Родину защищать. В 2009 году гвардейскую Таманскую дивизию и гвардейскую Кантемировскую дивизии расформировали, этот фрагмент истории окончательно стёрли. Так что прочитали и забудьте. Кстати, Дмитрий Рогозин в Государственной Думе с 1995 года.

Мои воспоминания прервал отец Виссарион, он спросил: «Всё хорошо?» Потому что я оказался рядом с Дмитрием Рогозиным. Я ответил: «Да» и спросил о благословении на издание книги, с которым уже обращался. Отец Виссарион сказал: «Приезжай в Сухум».

Через несколько дней я приехал в Кафедральный собор города Сухум и получил благословение на издание книги «Тайна ИСИХАЗМА»

То, что осталось, как говорится за кадром. Президент США Барак Обама посетил Россию с официальным визитом. Что-то сказал Президенту России Дмитрию Медведеву. После завершения визита Дмитрий Медведев поехал в Осетию, передать это что-то, с планом дальнейших действий в этом регионе. Так как наша политика в отношении Абхазии и Осетии одинакова, то в Абхазии готовились к официальному визиту Премьер Министра Владимира Путина. Вместо него Абхазию посетил Дмитрий Рогозин, с той же целью, что визит Президента России в Осетию. Затем в интернете опубликовали официальную позицию отношений России и Грузии, высказанную Дмитрием Рогозиным. Кстати, не указали должность Дмитрия Рогозина, посчитали, что имени достаточно. Получасовое посещение Дмитрием Рогозиным Ново – Афонского Симона Канонита монастыря было частью культурной программы официального визита.

Через месяц Премьер-министр России В. Путин посетил Абхазию с официальным визитом. На пресс-конференции премьер заявил, что народ Абхазии сумел выстоять в условиях блокады и непрекращающихся военных действий. Не только двухтысячелетняя история православия, но и непростые современные условия позволяют обратить внимание на особенности православия и основу православия исихазм в Абхазии.

Вот так чудесным образом политика России и США на Кавказе, оказалась рядом с просьбой дать благословение на издание этой книги.

ВСТУПЛЕНИЕ

Благодатью Дара Святого Духа – разумению исихазма.

Возлюбленные мои. Исихазм – созерцание Господа, по моему мнению, является фундаментом православия, сами обратите внимание на слова апостолов. «Святой Апостол Пётр говорил: «Не хитросплетёнными баснями следуя мы возвестили силу и пришествие Господа нашего Иисуса Христа, но быв очевидцами Его величия» (2 Пет 1, 16). А какой славы Господа Иисуса Христа он был свидетелем, пусть покажет нам другой апостол: «Пробудившись», говорит он, «Пётр и иже с ним видели славу Христа» (Лк 9, 32). Что же была за слава? Пусть предстанет ещё один евангелист, свидетельствуя: «Воссиял лик его как солнце, и одежды Его стали белыми как свет» (Мф 17, 2). Господь показал им, что Он есть Бог, облекающийся в свет как в одежды», по псалмопевцу (Пс 103, 2).»

К сожалению, приходится сталкиваться со странными вещами, издательства отказывались издавать эту книгу, потому что не понимали, что верим мы в триединого Бога: Бога – отца, Бога – сына, Бога – Духа Святого. А разве может быть Бог – Дух Святой не связанный с солнцем, разве суть слов «святой» и «свет» не одинакова? С чем ассоциируются слова молитвы: «Да светится имя Твоё», только с солнцем.

Мы воспринимаем веру в образах. Но образы как пули, чем дальше от источника, тем слабее. Извиняюсь за такое сравнение, но офицер навсегда остаётся офицером. Солнце, наиболее яркий образ способный приблизить к созерцанию Господа. Массовая культура и реклама создала настолько непреодолимое препятствие между Господом и душой человека, что только образ солнца способен преодолеть этот рукотворный барьер.

Исихазм это другое качество жизни, но объяснить это трудно, так же как передать впечатления от солнца, пляжа, тёплого моря. Это становится понятно, когда находишься в одном из центров исихазма в Новом Афоне. Созерцание Господа даёт такое же непередаваемое блаженство. Он зародился на Ближнем востоке, получил своё развитие в египетской пустыне, сформировался на Святой горе Афон в Греции, его монахи попытались перенести в Новый Афон в Абхазии, но в России он пока не получил своего распространения.

Исихазм это эзотерическое учение признанное православием в 14 веке. Исихазм представляет процесс от Иисусовой молитвы к созерцанию Господа, особенность Солнечного исихазма старца Игоря в том, что вклиниться в этот процесс можно не с начала, а совсем перед созерцанием Господа. Созерцание солнца, как образа созерцания Господа, как образа энергии Господа, силы или как говорил святитель Григорий Палама славы Господа. Это позволяет сделать исихазм более доступным.

Трудный путь пришлось пройти исихазму, чтобы быть признанным православием, как эзотерическое учение. Исихазм имеет 6 степеней, обычно люди знают только о начале исихазма, повторение Иисусовой Молитвы «Господи, помилуй». Мало кто достиг вершин исихазма – созерцания Господа. Это не понимание исихазма отразилось в переводах священных книг.

В книге «Триады в защиту священно - безмолствующих» свт. Григория Паламы, «Сияние Бога нашего на нас» (Пс.89,17). В синодальном переводе: «и да будет благоволение Бога нашего на нас». В церковнославянском тексте: «и буди светлость Господа Бога». Непонимание и незнание исихазма привело к тому, что в дореволюционной книге «Настольную книгу для священнослужителей» Булгакова С.В., исихазм был помещен в раздел «ереси». И сейчас на своём сайте в интернете иногда приходится встречаться с таким пониманием исихазма.

Обратите внимание на Заповеди любви. В ответе на вопрос книжника о наибольшей, самой важной, из всех заповедей, Иисус Христос называет наибольшими две заповеди, о любви к Богу и о любви к ближнему как к самому себе. Духом этих двух заповедей пронизано всё мессианское учение Христа.

«37. Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостию, и всем разумением твоим.

38. Сия есть первая и наибольшая заповедь.

39. Вторая же подобная ей: Возлюби ближнего твоего, как самого себя.

40. на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки».

(От Матфея 22:37-40).

Иисус Христос дал две заповеди, два направления движения. Одно более привычное, от любви к себе и любви к ближним, человек приходит к Богу. Это направление, по которому идет исихазм, от аскетизма, любви, Иисусовой молитвы, этот путь подходит монашеству, так обычно и воспринимают исихазм. Первый путь это любовь к Богу и от любви к Богу человек может прийти к созерцанию Господа, от созерцания Господа само собой человек становится аскетом, потому что земные удовольствия не долговечны, любовь к Богу опускается до любви к тому, что создал Господь. Молитва становится созерцательной.

Тайна Исихазма – в том, что в достижение созерцания Господа, высшей цели исихазма два пути.

1. Путь, о котором говорят Святые Отцы как о шести ступенях Иисусовой молитвы.

2. Путь созерцание солнца, как наиболее яркого образа Света Божьего «Бог есть свет».

«Иисусова молитва, по мере действия в ней слова, ума, сердца и Духа Божьего, имеет соответствующие наименования. Она бывает словесной, умной деятельной, умно-сердечной деятельной. Эти три вида молитвы доступны человеку в период его ветхой деятельности, то есть до всецелой преданности его в волю Божью. Последующие два вида молитвы обретаются подвижником лишь по очищении сердца от страстей и греха и именуются умно-сердечной самодвижной, движимой Духом Святым, и умно-сердечной чистой, или непарительной. Последняя есть истинно созерцательная молитва, доводящая все добродетели, будучи всем им матерью, до совершенства духовного целомудрия. Самые достойные через эту молитву приводятся к соединению души с Небесным Женихом в единый дух. Человек тогда обретает высший дар – молитву зрительную. Тогда, соединившись с Господом, он зрит, уразумевая, великие тайны Божьи и премудрость Его, прославляет всем своим духовным существом Святую Троицу, стяжав в сердце Бога».

С. Рерих говорил: «Зачем путь постепенности, одно озарение вознесёт вас над границами». Это не относится только к исихазму, это особенности людей и их предпочтения выбора духовного пути.

Исихазм имеет уникальную дублирующую систему достижения созерцания Господа.

1. Любовь. Без любви нет православия. Любовь сама по себе является величайшим методом, но любить трудно - в некотором смысле, невозможно. Любовь означает удаление себя из своего сознания и помещение кого-то другого в то же самое место, где существовало ваше эго. Замена себя кем-либо другим означает любовь - как будто вас больше нет, а есть только другой.

2. Техники исихазма, традиционная Иисусова молитва или созерцание солнца, как образа энергии Господа.

Связь солнца и Бога прослеживается на протяжении всей истории человечества. Гора Моисея имеет высоту 2285 м над уровнем моря. Согласно Торе, Библии и Корану, это та самая гора Хорив, на вершине которой Господь явил пророку Моисею свое откровение в виде десяти заповедей.

Здесь принято встречать рассвет, причем - с молитвой и покаянием. Тогда якобы отпускаются грехи, на человека нисходит благодать, вместе с первыми лучами солнца. Каждую ночь десятки паломников из разных стран мира поднимаются от монастыря на гору Моисея, чтобы встретить рассвет. Согласно преданию, встретившим рассвет на горе Моисея в момент восхода солнца, Господь прощает все грехи. Символично, что к вершине ведут два пути, перед вершиной они сходятся. Первый - это 3750 ступеней, вырубленных монахами в скалах. Он короче, но труднее. Второй, более легкий путь проложен египетскими властями в XIX веке, по нему можно даже подняться верхом на верблюде. Обратите внимание, как это напоминает пути исихазма.

Методом исихазма может быть созерцание солнца, как образа созерцания энергии Господа. Но созерцать солнце можно не только с горы Моисея, солнце сопровождает нас везде.

Святитель Григорий Палама тоже говорит о созерцание солнца. «Если солнце, непомерное для самого чистого зрения, даже не повреждённому взору кажется изливающим в своих лучах некую примесь мрака, то, как может пытающийся рассмотреть его тусклым взором, не увидеть в нём уже сплошной мрак, без примеси света?» Это разъяснение выражение «Только чистые сердцем Бога узрят».

В этом созерцание Господа особенность исихазма и особенность книги об исихазме, не пространственные рассуждения, опыт личного созерцания Господа. Передать в буквах, созерцание Господа невозможно, можно только намекнуть на то, что есть гораздо больший опыт веры, чем принято считать.

ТАЙНА ИСИХАЗМА И ЕВАНГЕЛИЕСКИЕ ПРИТЧИ

Иисус Христос создал жанр притчи, потому что в Ветхом Завете слово "притча" означало афоризм, слово было такое "маш`аль", мы его переводим как "притча", оно означало "краткая мысль".

ТАЙНА ИСИХАЗМА И ПРИТЧА О БЛУДНОМ СЫНЕ

Притча о блудном сыне — одна из притч Иисуса Христа, приводимая в Новом Завете. Она учит добродетелям покаяния и прощения. По мнению митрополита Сурожского Антония, данная притча «лежит в самой сердцевине христианской духовности и нашей жизни во Христе». Исихазм – созерцание Господа, мы подобно блудному сыну ушли от созерцания Господа.

У некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение. По прошествии немногих дней младший сын, собрав всё, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно. Когда же он прожил всё, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться; и пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней; и он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему. Придя же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих.

Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим. А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться! ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся. И начали веселиться.

Старший же сын его был на поле; и возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование; и, призвав одного из слуг, спросил: что это такое? Он сказал ему: брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым. Он осердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его. Но он сказал в ответ отцу: вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козлёнка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение своё с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка. Он же сказал ему: сын мой! ты всегда со мною, и всё мое твое, а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся.

Все мы блудные дети, удалились от созерцания Господа. Забыли или никогда не знали об исихазме, эзотерическом учение позволяющим созерцать Господа. Возвращайтесь к созерцанию Господа и "радуйтесь и веселитесь, что вы были мертвы и ожили, пропадали и нашлись".

ТАЙНА ИСИХАЗМА И ПРИТЧА О СЕЯТЕЛЕ

Иисус Христос сказал: «Вот, вышел сеятель сеять. И когда он сеял, иное упало при дороге, и налетели птицы и поклевали то. Иное упало на места каменистые, где немного было земли, и скоро взошло, потому что земля была не глубока. Когда же взошло солнце, оно увяло, и, так как не имело корня, засохло. Иное упало в терние, и выросло терние и заглушило его. Иное упало на добрую землю и принесло плод: одно во сто крат, а другое в шестьдесят, иное же в тридцать. Кто имеет уши слышать, да слышит!» (Мф. 13: 1-9).

Отсутствие исихазма – созерцания Господа. Это тундра с вечной мерзлотой, потому что в душу человеку не попадает свет Господа. Крайности встречаются редко, но это не меняет сути. Но обратите внимание, если семена банановых пальм упадут в тундре, то всё будет бесполезно. Это не мои книжные знания, я на личном опыте убедился, что растения в Сибири и Средней Азии растут разные. Иисус Христос говорил применительно к климату Ближнего Востока.

ТАЙНА ИСИХАЗМА И ПРИТЧА О ЖЕМЧУЖИНЕ

«Еще подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, нашедши одну драгоценную жемчужину, пошёл и продал всё, что имел, и купил её» (Мф. 13: 45-46).

В древности жемчужины очень ценились, пожалуй, даже больше, чем в наше время. Современники Христа были готовы многое отдать за хорошую жемчужину и потому прекрасно понимали слова Иисуса о том, что для того, чтобы приобрести Царство Небесное, нужно отказаться от всего, ради приобретения того, что предлагал им Христос.

В притче «жемчужина» - символ евангельской проповеди. «Купцы» - это люди, которые ищут знания. В мире много жемчужин, т.е. много видов знания, но только одно знание подлинно драгоценно - вера в Иисуса Христа. Уместно сравнить людей, тщательно приобретающих знание Христово и постепенно постигающих истины евангельской жизни, которая ведёт к блаженству Царства Небесного, с купцом, который ищет жемчужин и, продав многие мелкие, покупает на вырученные от них деньги одну единственную и драгоценную. «Как обладающий жемчугом, сам знает, что он богат, - говорит Иоанн Златоуст, - но для других часто бывает неизвестно, что у него в руках жемчуг, потому что жемчуг не велик: так можно сказать и об истине. Обладающие ею, знают, что они богаты, но неверующие, не понимая цены этого сокровища, не знают о нашем богатстве».

Осознание того, что солнце может быть самой дорогой вещью в этом мире, позволяет созерцать солнце, как образ славы Господа. Все остальные образы становятся второстепенными.

ТАЙНА ИСИХАЗМА В ПРОШЛОМ

Благодатью Дара Святого Духа – разумению исихазма.

Возлюбленные мои. История это сущность Бога и энергия (слава) Бога. В православной литературе есть направление «Исихазм до исихазма», конечно, восприятие света и имени Господа началось с самого начала человечества. Но мы рассмотрим только исихазм, начиная с «Фаворского света».

ВНАЧАЛЕ БЫЛО СОЛНЦЕ

«Вначале было слово, и слово было у Бога, и слово было Бог» (Иоан 1:1). Возможно, сначала было солнце, солнце было у Бога, солнце было Бог. Те, у кого слепая вера, скажут: «Это ересь», а те, у кого вера не слепая знают, что греческое слово «логос» имеет десятки значений. Любой учёный астрофизик скажет, что земля в том виде, с той орбитой, которую она имеет, сформировалась благодаря солнцу. В Библии в книге Бытия избегают слова «солнце», говорится о светилах большом и малом. Евреи всячески избегают слова солнце.

В армии всё делается с помощью слов, команд, на которые подчинённые отвечает «есть» и выполняет. Если человек всё делает «из-под палки», то это действительно так. В Советской Армии офицеры и я, в том числе верил в то, что всё это делается для светлого будущего всего человечества – коммунизма. Затем Советская Армия превратилась сама собой в Российскую Армию, теоретически светлое будущее стало в блеске золотых монет. Офицеры, которые не смогли сменить цели, уволились из армии. Для тех, кому этот пример кажется сложным, обратите внимание на машины, некоторые считают, что машины едут, потому что шумит двигатель, но машины едут благодаря огню, сгоранию топлива в двигателе.

Исихазм, который свели к Иисусовой молитве «Господи, помилуй», так и не дошёл до сути – созерцания Господа.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ИСИХАЗМА – ПРАЗДНИК ПРЕОБРАЖЕНИЯ ГОСПОДНЯ

Преображение Господне — описанное в Евангелиях мистическое преображение, явление Божественного величия и славы Иисуса Христа перед тремя ближайшими учениками во время молитвы на горе; праздник христианской церкви. Об этом событии сообщают все евангелисты кроме Иоанна (Мф.17:1–6, Мк.9:1–8, Лк.9:28–36). Исихазм - эзотерический путь позволяющий созерцать Господа, подобно фаворскому свету. Традиционно местом Преображения считается гора Фавор в Галилее. Исихазм это встреча божественной любви и божественного света. Православное празднование совершается 19 августа (6 августа по юлианскому календарю). В Католической церкви празднуется 6 августа (в случае если 6 августа выпадает на будний день, то празднование может быть перенесено на следующее воскресенье). Я обратил внимание, что праздник католического Преображения Господня 6 августа совпадает с другой датой. 6 августа 1945 года Соединенные Штаты провели атомную бомбардировку японских городов Хиросимы и Нагасаки. Подавляющее большинство погибших были мирными гражданами. Взрывы в этих городах унесли жизни более 200 тысяч японцев. В этот же день - день бомбардировки Хиросимы - по решению исполкома Международного движения "Врачи мира за предотвращение ядерной войны" отмечается Международный день "Врачи мира за мир". 6 августа 1945 года на японский город Хиросиму была сброшена атомная бомба с урановым зарядом, тротиловый эквивалент которого составлял около 20 тысяч тонн. Вот так Преображение Господня (Фаворский свет), США отметили в 1945 году ядерной бомбардировкой Хиросимы. Если не верите вы, то это не значит, что не верят другие. На долларах написано "В Бога мы верим". В Преображение Господне Иисус Христос, используя Фаворский свет, показал себя людям, как Бога. США атомную бомбардировку Хиросимы, показали, что они боги на земле для других людей.

СОЗЕРЦАНИЕ ГОСПОДА ДЕЛАЕТ ЧЕЛОВЕКА СИЛЬНЫМ И РЕШИТЕЛЬНЫМ

Созерцание Господа во времена гонения на христианство позволило многим святым принять мученическую смерть за Христа. Яркий образ, открывающийся в созерцание Господа, не позволяет идти на компромисс и поклоняться тёмным образам других религий. Времена гонений прошли, наступило торжество христианства, но созерцание Господа вновь было подвержено проверке. Святителю Григорию Паламе пришлось в суде защищать исихазм – эзотерическое учение православия.

Сейчас новая напасть свалилась на созерцание Господа. Современное общество, столкнувшись с перепроизводством товаров, запустило механизм рекламы. Пока исихазм проигрывает из-за отсутствия рекламы. Для того, что исихазм вписался в современное общество товаров и рекламы, нужно понимание людей бизнеса, что очки, позволяющие смотреть на солнце, компьютерная программа формул созерцания позволяющих удерживать внимание на созерцание Господа, могут стать товаром пользующимся спросом.

ИСТОКИ ИСИХАЗМА В ПОКЛОНЕНИЕ БОГАМ СОЛНЦА

Исихазм – созерцание Господа впитал в себя, всё лучшее, что было в поклонение богам солнца. Солнце – это наиболее яркий образ славы Господа. Не великолепные храмы с золотыми куполами, которые есть в православии, являются символом славы Господа. Храмы это символ славы людей верующих в Господа. А символ славы Господа является солнце и всё остальное, в такой же пропорции, как материя 98% солнце, и остальное что есть в солнечной системе.

Персидский бог Митра (1200 до н.э.). Рождён девой 25 декабря (день рождения солнца, самый короткий день в году), у него было 12 учеников, он творил чудеса, а после смерти он был захоронен на 3 дня и потом воскрес. Его называли истиной, светом и другими именами". Господь наш Иисус Христос (0 год н.э.) родился 25 декабря (в католической традиции рождество празднуют 25 декабря) от девы Марии, когда он родился, загорелась звезда на востоке, при помощи которой три царя нашли место рождения спасителя. У Иисуса Христа было 12 учеников, с которыми он путешествовал, совершая чудеса (например, исцелял больных и ходил по воде). Иисус был известен под многими иносказательными именами - как истина, свет, сын божий, пастырь божий и многими другими. После предательства Иудой Иисуса был распят на кресте, похоронен на 3 дня, а затем воскрес путешествовал и творил чудеса, его называли царём царей, единородным сыном божьим, а после смерти он воскрес. Его называли истиной, светом и другими именами. Это объясняет несоответствие в Евангелие, когда Господь наш Иисус Христос, оправдывается, говоря, что о нём говорили пророки, но кто такие пророки по сравнению с нашим Господом, мы верим в Господа и не важно, что говорили Ветхозаветные пророки. Волхвы по Вифлеемской звезде нашли родившегося Спасителя, подарили миру, ладан и золото, но почему потом они не вернулись к Иисусу Христу, потому что это не соответствовало бы иудейской традиции. Не позволили бы фарисеям распять Иисуса Христа, потому что римляне, как и волхвы с востока поклонялись одному солнцу, а Иисус Христос впитал в себя свойства бога солнца. Иисус Христос не только свет, но и любовь, этой любви не было у Митры.

Что касается чудес, я к удивлению для себя заметил, что в 19 веке Евангелие перевели на современный язык, заменили «явил Господь силу», на «сотворил Господь чудо». Сила ближе к понятию света, а чудо это восприятие людьми, считать то или иное явление чудом или нет.

ИСИХАЗМ – ИСТИНА СПОКОЙНОГО СПАСЕНИЯ

Исихазм сложное явление, которое развивается, проходя определённые этапы. В литературе об исихазме, всё свели к происхождению слова. ИСИХАЗМ (от греч. hesychia – покой, безмолвие, отрешенность) – это мистическое направление в Православии; особого рода практика монахов (исихастов) и мирян, в которой применяется безмолвная молитва ради созерцания Божественного света («Фаворского света»; считается, что этот свет исходил от Христа при Его преображении на горе Фавор). В основе философии исихазма лежит представление о том, что можно созерцать непознаваемое (Бога) посредством божественных энергий. Обратив внимание на слова сходные по звучанию можно глубже приблизиться к понятию исихазма.

Иисус Христос (греч. Иисус из Назарета, Иисус Спаситель, Спас; в оригинале ивр. Иешу; а [Иисус] (в христианских источниках — «Спаситель».

Истиаза — в Исламе мольба Аллаху о защите. Это — молитва о покровительстве и защите от любых неприятностей.

История (греч. «исследование») — сфера гуманитарного знания, занимающаяся изучением человека (его деятельности, состояния, мировоззрения, социальных связей и организаций и т. д.) в прошлом, знание о котором прежде всего черпается из письменных источников.

Истина — такая качественная характеристика мысли, представления или суждения, которая позволяет считать их знанием.

Определение исихазма, исходя из аналогов звучания, больше подходит истина спокойного спасения. Кстати, именно это ощущение возникает при созерцании Господа. Созерцание Господа наполняет сердце любовью, доверием, полной самоотдаче себя Господу, пониманию того, что всё зависит от любящего Господа, готовность принять всё, что пошлёт Господь. В отличие от лихорадочного искания умом сочетания звуков и цифр как в иудейской каббале, или движения до изнеможения, как исламском суфизме. Для некоторых православных людей, тоже свойственно стремление лихорадочного действия поклонов или вычитывания молитв. Но «без разумения нет молитвы».

Можно, сформулировать следующее определение исихазма:

Исихазм – истина спокойного спасения, позволяющий созерцать Господа.

ТАЙНА ИСИХАЗМА – СОЗЕРЦАНИЕ СВЯТОГО ДУХА

Исихазм – это созерцание Господа, это самая высшая точка исихазма. К сожалению, стереотип мышления остановился на первой ступени исихазма, на повторение Иисусовой молитвы. Фаворский свет основа исихазма. «Святой Апостол Пётр говорил: «Не хитросплетёнными баснями следуя, мы возвестили силу и пришествие Господа нашего Иисуса Христа, но быв очевидцами Его величия» (2 Пет 1, 16). А какой славы Господа Иисуса Христа он был свидетелем, пусть покажет нам другой апостол: «Пробудившись», говорит он, «Пётр и иже с ним видели славу Христа» (Лк 9, 32). Что же была за слава? Пусть предстанет ещё один евангелист, свидетельствуя: «Воссиял лик его как солнце, и одежды Его стали белыми как свет» (Мф 17, 2). Господь показал им, что Он есть Бог, облекающийся в свет как в одежды», по псалмопевцу (Пс 103, 2).»

Сложившийся стереотип мышления, связан с мыслью, что исихазм – это Иисусова молитва. Это правильный, но поверхностный взгляд. Иисусова молитва – это первый шаг исихазма. Исихазм – это созерцание Господа. В этом мире существует бесконечная борьба добра и зла, любви и ненависти, света и тьмы. Исихазм позволяет созерцать Господа, видеть Божественный свет. Это учение света и любви, оно противостоит тем, кто олицетворяет себя со злом. Бог Гор был одним из могущественных богов Древнего Египта, изображался в виде человека с головой сокола или солнечного диска с распростертыми соколиными крыльями. Храмы в честь него возводились почти на протяжении всей истории Египта. Гор выступал в двух ипостасях: как владыка небес – бог Солнца и как покровитель земного царя – фараона. Гор – главное действующее лицо в мифических событиях, которые связаны со смертью и воскресением бога-отца Осириса. Он одолел убийцу Осириса Сета и вернул его к жизни в подземном царстве, а сам стал преемником власти Осириса на земле. Дело даже не в том, что имя "Игорь", похоже на имя Бога "Гор", а в том, что Божественный свет, который даёт возможность увидеть исихазм, это противостояние поклонникам Сета, которые есть и сейчас. Обращаю внимание, что эта борьба света и тьмы, добра и зла была, есть и будет. Созерцание Господа, не даёт свободу выбора между добром и злом, человек становится воином света. Естественно, что силы зла воспринимают, его как врага.

Мы верим в триединого Бог: Бога - отца, Бога - сына и Бога - Духа Святого. Общепринятый образ Святого Духа, белый голубь, но я считаю, что образ Святого Духа солнце. В Санкт-Петербурге на колоннаде Исаакиевского собора, я увидел на окне, которое было на уровне купола двойную решётку. Сначала не обратил внимание, как в армии одна решётка одна как обычно, а мелкая от гранат. Но потом понял, что на такую высоту гранаты не залетают, тогда меня осенило, это решётка от голубей - образа Святого Духа. Вот так защищаются в храме от образа Бога – Святого Духа. Есть поверье, что если во время богослужения в храм влетит голубь, то всем кто в храме будет счастье.

Исихазм - созерцание солнца, как образа Свято Духа.

В первые века христианства исихазм получил своё развитие в египетской пустыне среди монахов-отшельников. Почему? Я поехал в Египет, вышел за территорию отеля, чем вызвал недоумение у арабов охранников отеля. За всё заплатить и вместо того, чтобы этим наслаждаться, бродить по выжженной солнцем пустыне. Кстати, только тогда отречение представляет ценность, когда человек отказывается от чего-то ценного, что имеет, а не меняет жизнь, в которой и так ничего нет на монашество. Мне не удалось сразу найти место с миражами. Но я вспомнил, что подбирая место для Иисусовой молитвы «Господи, помилуй» в среднеазиатской пустыне удавалось найти места, окружённые миражами. Горячий воздух, поднимаясь вверх от раскалённой камней пустыни, превращает горизонт в миражи. Миражи производят впечатление, когда ты один и не с кем обсуждать это чудо превращая удивительные впечатления его в слова. Необычность, окружающего мира, которую создают миражи, позволяет отвлечься от стереотипа мышления, привычного повседневного взгляда на мир, они помогают поверить в существование чуда. Сформировать психологию готовности встретиться с чудом. Благодать Дара Святого Духа это тоже выход за стереотип мышления, но без веры в чудеса можно упустить в жизни самое главное. Любовь тоже чудо, её невозможно объяснить обыденной жизнью.

--------------------------

Блог "Тайна ИСИХАЗМА" http://www.liveinternet.ru/users/2963455/blog/

Обсуждение книги "Тайна ИСИХАЗМА" http://ariom.ru/forum/t30018.html

(Материал взят с сайта: http://www.arosh.at.ua.)

Граждане неба (Моё путешествие к пустынникам Кавказских гор) / С: / Абхазская интернет-библиотека /

Валентин Свенцицкий

Граждане неба

Моё путешествие к пустынникам Кавказских гор

I. Как я искал пустынников. – Ехать или не ехать? – "Строитель монастыря". – "Член Государственной думы".

На Новом Афоне есть специальное помещение для пустынников: длинная полутёмная комната с нарами, покрытыми циновками, вдоль стен.

С гор в монастырь приходят пустынники к исповеди и причастию. Приносят на продажу свои изделия: ложечки, кресты и чётки. Запасаются сухарями и всем необходимым.

Монастырь принимает пустынников, но не любит их.

Монастырь видит в пустынниках косвенное осуждение себе. Это – "протестанты", которых не удовлетворил монастырь. Это – люди, предпочитающие "самочинное спасание" монастырскому послушанию и монастырской дисциплине.

– Они ушли от нас – нечего и ходить к нам!

Но открыто не гонят. Хотя бывает и это.

Один пустынник рассказывал мне, как пришёл он исповедаться в Троицкий монастырь, недалеко от Красной Поляны. Иеромонах сказал ему:

– Ты живёшь на речке, под скалами – и ступай в свою речку исповедоваться!

Первые мои поиски пустынников поэтому же оказались безуспешными.

Я приехал на Новый Афон с очень солидным рекомендательным письмом, в котором, между прочим, было написано: "У подателя такого-то есть очень серьёзная духовная нужда видеть и говорить с пустынниками, не откажите помочь ему своими советами и указаниями найти их на Кавказских горах"...

Фраза о духовной нужде испортила всё!

Как это: с "духовной нуждой" – и вдруг обращаться не к монахам, а к каким-то "пустынникам"!

И в результате на Новом Афоне мне было сказано, что никаких пустынников они не знают...

Вероятно, я долго бы разыскивал пути, по которым можно добраться до пустынников, если бы случайно, уже на следующий год, не узнал, что тут же, на Афоне, против гостиницы для "чистой" публики, есть каморка и для них.

Была Страстная неделя. В монастырь пришло человек десять пустынников.

Когда я вошёл к ним, они отдыхали после службы. Несколько человек за столом пили чай. Некоторые лежали на нарах. В головах почти у каждого стоял мешок с сухарями: они уже получили это монастырское подаяние.

Я боялся входить к ним. Я думал, что, может быть, неловко с моей стороны врываться к людям, только по необходимости покидающим своё безмолвие; может быть, они не хотят ни видеть, ни разговаривать с "мирским" человеком. Пустынники рисовались мне мрачными, замкнутыми, неприветливыми. Да, кроме того, было жутко как-то от мысли, что увидишь перед собой людей если не святых, то, во всяком случае, вступивших на путь святости.

И первое, что поразило, – это их простота. Они совсем "как все"! Сразу исчезла тяжёлая неловкость. Простота их невольно передалась мне. Почувствовалось, что и ты с ними можешь быть простым и искренним, как ни с кем.

Мне хотелось побывать в Ажарах – местности, около которой главным образом живут пустынники.

Я спросил:

– Нет ли кого-нибудь с Ажар?

– Я оттуда, – сказал молодой пустынник о. Сергий. – Вы хотите побывать у нас?

– Да. И не знаю, как это сделать.

– Надо, чтобы вас кто-нибудь проводил. Самому трудно. Хотите, я провожу вас?

– Но я сейчас идти не могу. Мне бы хотелось не раньше июня. Вас, наверное, не будет здесь?

– Это ничего. Вы напишите, когда приедете, а я приду.

– Придёте?

– Да. Вы так сделайте. Заранее напишите в Драндский монастырь, что приедете такого-то числа. Мне письмо передадут с кем-нибудь. Я приду. А из монастыря пойдём вместе.

О. Сергий говорил немного торопясь, точно спешил убедить меня, как всё это будет хорошо и удобно и что мне решительно не о чем беспокоиться.

– Ведь вам до Драндского монастыря сто вёрст придётся пройти! – не удержался я.

О. Сергий посмотрел на меня, видимо, решительно не понимая, к чему я это говорю.

– Да, вёрст сто будет, – сказал он, – но дорога до Ажар хорошая, ровная. От Ажар немножко в гору придётся идти... без привычки, правда, трудно... Бог поможет... взойдёте...

С о. Сергием мы на этом и решили. Я должен был написать ему через одного иеромонаха Драндского монастыря, когда приеду из Москвы, а о. Сергий к этому числу должен был придти за мной.

Тут же, при первой встрече, я узнал об одном деле, которое глубоко волновало пустынников. Случилось это так. Меня спросили:

– А в Адлер к нам не собираетесь?

– Нынешний год едва ли – может быть, после.

– Вы из Москвы сами?

– Из Москвы.

– Туда поехал один наш пустынник – отец Иларион.

– Это который "На горах Кавказа" написал?

– Нет! Того мы "старым" Иларионом зовём. Этот моложе... Хлопочет о монастыре...

– О каком монастыре?

– Чтобы свой монастырь у нас был, для пустынников.

Я удивился:

– Сами из монастырей ушли, а теперь монастырь строить хотите?

О. Сергий сочувственно засмеялся и быстро вставил:

– Вот- вот, наши то же им говорят: не надо нам монастыря. Нам бы только жить на казённой земле позволили. Не гнали бы.

Пустынник из Адлера стал объяснять мне:

– Решили мы хлопотать, чтобы отвели нам казённой земли сколько-нибудь. Монастырь разрешили построить. Но чтобы не так, как в других монастырях, а чтобы разрешили жить вне монастыря, по-пустынному... Кто как хочет... И чтобы церковь была своя...

Он, видимо, сам плохо понимал, как всё это можно сделать.

О. Сергий снова сказал:

– Мы им говорили... Бог с ним, с монастырём!.. Мы и так ушли от этого, а тут опять! Не надо нам ничего. Хлопотали бы только, чтобы жить позволили на горах, – больше ничего нам не надо...

– Неудобство, – сказал грузный монах-пустынник, как я потом узнал, снова решивший вернуться в монастырь.

– Конечно, в пустыне неудобно – на то и шли,– послышалось несколько голосов.

– Пастухи обижают да разбойники, – сердито настаивал грузный монах.

– Это и в монастыре обидеть могут, – сказал я.

– В монастыре стражников можно поставить.

– Ну конечно, стражников в пустыне поставить нельзя, – засмеялся я.

О. Сергий всё время сочувственно кивал мне головой. И я видел, что опасность для пустынножительства постройки монастыря он понимает вполне. Впоследствии один из старых пустынников сказал мне прямо:

– Вся эта затея отца Илариона – бесовское дело.

О. Сергий не говорил так определённо, но было видно, что думает он именно так.

– Приходите к нам, – сказал мне о. Сергий, – там всех увидите. Со всеми поговорите... Мы не хотим монастыря.

– А зачем подписи дали? – почти злобно спросил монах, предлагавший стражников.

О. Сергий помолчал и сказал тихо:

– Чтобы мир был... Пусть хлопочет... Мы будем жить по-прежнему...

На этом спор кончился. Попрощались до июня. Я теперь знал, что найду то, что искал, увижу тех людей, которых увидать было для меня так важно. И действительно, через несколько месяцев я увидал и настоящих пустынников, и внутреннего врага их в образе "строителя монастыря".

–––––

От Сухума до Ажар, местности, близ которой на горах живут пустынники, восемьдесят вёрст.

Драндский монастырь несколько в стороне от этой дороги, в двадцати верстах от Сухума.

Свидание с о. Сергием было назначено в Драндах, а потому я не мог из Сухума отправиться прямо в Ажары.

Обстоятельства дали мне возможность перед отъездом в Драндский монастырь видеться с сухумским духовенством.

Прежде всего я стал, разумеется, расспрашивать о пустынниках. Высшие представители белого духовенства сведения о них имели неясные, но в общем относились к ним гораздо симпатичнее, чем монахи.

– Мы знаем мало об их жизни, – сказали мне, – иногда они приходят к нам в Сухум исповедоваться, впечатление производят очень хорошее. Одного старика, например, у нас прямо считают за святого. Но много бывает и неудачников: от монастыря отобьются и в пустыне жить не могут. Так и бродяжничают из монастыря в горы, с гор в монастырь. Во всяком случае, пустынножительство заслуживает глубокого внимания.

Моё путешествие вызвало большое сочувствие, но при данных условиях они считали его совершенно невыполнимым. Благочинный, в ведении которого находится Ажарская церковь, прямо сказал:

– Сейчас нельзя идти в Ажары.

– Почему?

– Обвалы! Погода стоит небывалая, почти два месяца с весны идут дожди. Дорога до Ажар узкая, около скал. Падают глыбы камней. На днях около Багадской скалы человека убило; дорогу, кажется, не поправили ещё.

Другой священник предостерегал от грабителей и предлагал переговорить с начальником округа, чтобы до Ажар были даны стражники...

Я спросил:

– Можно ли достать лошадей до Ажар?

– Доехать на дилижансе можно только до Цебельды, тридцать вёрст от Сухума, а дальше придётся идти пешком.

– Разве почта не ходит там?

– Что вы! Какая почта! Вот сами увидите, местность совершенно дикая.

Но в общем все настаивали на одном:

– Пока погода не переменится, в Ажары идти нельзя. Лучше побывать сначала у пустынников близ Адлера.

Я был в полном недоумении: идти или не идти? Но прежде всего мне надо было съездить в Драндский монастырь, чтобы выяснить, ждёт ли меня о. Сергий, и условиться с ним, как быть дальше.

–––––

Я выехал из Сухума под проливным дождем.

Дорога совершенно размыта. Шоссе превратилось в жидкую грязь, в которой разбросаны острые камни. Крылья "линейки" обвисли липкой глиной, с плоского верха и со спущенного брезента на колени ручьями льётся вода, но лошади несутся вскачь, и, несмотря ни на что, ехать весело.

Проехали семь вёрст. Станция. Духан. Около духана, по обыкновению, масса народа. Кажется, эти люди в башлыках и черкесках только и делают, что сидят за столиками, пьют вино и ведут бесконечные разговоры... Их невозможно представить за "работой". И невозможно духан представить без них.

Извозчик поит лошадей. Потом подходит к столику. Здоровается со всеми. Что-то говорит, очевидно, обо мне, потому что все оборачиваются в мою сторону и рассматривают с любопытством.

Остановка минут десять, и мы скачем дальше по жидкой избитой дороге. Чтобы не выскочить из линейки, приходится держаться обеими руками. Слава Богу, хоть дождь стих, можно откинуть брезент и вздохнуть свежим воздухом.

Шоссе всё время идёт по берегу моря. И нет-нет откроется из-за дач тёмно-голубая полоса, и виден ряд бесконечных туч до самого горизонта.

Нет, должно быть, сегодня уже не разгуляется!

"Отцы" в Сухуме наговорили мне таких страхов об Ажарской дороге, что теперь, под дождём, я почти окончательно решил ехать сначала в Адлер.

А извозчик точно нарочно рассказывает:

– Кукуруза нэт... Табак нэт... Дороги нэт... Беда рабочему человеку... Такой дождь никогда нэ был Сухуме!

– Может быть, пройдёт теперь.

– Дождь пройдёт? – Он даже поворачивает ко мне своё удивлённое лицо. – Зачэм пройдёт?.. Нэ пройдёт...

И действительно, точно в подтверждение его слов, облака совсем нависают над морем, и в горах глухо отдаётся гром.

Драндский монастырь стоит в полуверсте от местечка Дранды. Дорога к нему не по шоссе, а проселком. Эти полверсты были сущим испытанием. Вылезти и идти пешком невозможно: потонешь в глине. Ехать тоже почти невозможно: лошади вязнут по колени, и линейка наклоняется и почти падает то на один, то на другой бок.

Но всему бывает конец. Пришёл конец и этой дороге. Мы въехали на ровный зелёный монастырский двор.

Не успел я подъехать к гостинице, как ко мне подошёл монах, молодой, с удивительно яркими голубыми глазами:

– Вы такой-то (назвал он мою фамилию), из Москвы?

– Да. А вы отец Савватий?

Я думал, что это тот монах, на имя которого надо было писать письма о. Сергию.

– Нет. Я пустынник Иван, с Брамбских гор. Меня просил отец Сергий встретить вас. Сам он не мог прийти, задержался с огородом; простите его.

Через полчаса мы сидели с о. Иваном в монастырской гостинице, и он говорил мне о путешествии в Ажары:

– Обвал действительно был, но дорогу очистили. Человека убило – тоже правда, но это за сколько лет один случай! И в городах бывают случаи, что дома падают и людей калечат. Зимой камни то и дело летят и снежные обвалы бывают – ничего, ходим. Бог хранит. Грабежей не слыхать вовсе. На горах дело другое: там и пастухи, и разбойники, но они обижают только осенью, когда уходят с гор.

– А идти пешком придётся?

– Нет, можно и на лошадях. До Цебельды доедем на дилижансе, там переночуем на Драндском подворье, а я схожу к поселенцам в Латы, за двадцать вёрст, приведу от одного поселенца, Филиппа, лошадь. На ней доедем до Ажар. Ну, а к нам, на горы, придётся уж потрудиться... пешком...

В дверь постучали. О. Иван вышел. Вернулся через несколько минут и сказал:

– Вас желает видеть отец Иларион, адлеровский пустынник; он был в Москве, о монастыре для пустынников хлопотал. Теперь гостит здесь. Узнал, что вы приедете, и ждал вас. Можно ему войти?

– Конечно, можно.

О. Иван отворил дверь:

– Можно, отец Иларион!

–––––

О. Иларион – чёрный, с проседью монах. Борода широкая, лопатой. Глаза маленькие, круглые, перебегают с предмета на предмет. А когда останавливаются и смотрят в упор, делаются злые и тяжёлые. Он часто без причины усмехается в бороду, и кажется, что эта неприятная усмешка относится к чему-то совсем другому, ничего общего не имеющему с разговором. В лице его есть что-то еврейское, и по акценту он кажется нерусским.

Я даже спросил потом о. Ивана:

– Отец Иларион не русский?

– Нет, русский, крестьянин Подольской губернии.

О. Иларион одет "почище", на нём чёрный, хороший подрясник. И держится иначе, чем пустынник: мне кланяется очень низко, а о. Ивана перебивает и не дослушивает.

Мне сразу показалось, что о. Иларион видит во мне человека, от которого многое зависит в вопросе о разрешении постройки монастыря. Впоследствии оно так и оказалось. А пока я видел только низкие поклоны и заискивающую улыбку. Несколько раз во время разговора он, как к своему служке, обращался к о. Ивану:

– Ты бы о чае похлопотал. Им, верно, с дороги чайку хочется.

"Ты бы о чае похлопотал" он говорил резко, почти грубо. А "им, верно, с дороги чайку хочется" – перегибаясь, с полупоклоном в мою сторону.

Очень скоро о. Иларион свёл разговор на интересующий его вопрос. Рассказал о притеснениях со стороны лесного ведомства и администрации. Вздохнул и сказал:

– За границей живут русские люди, а тут, в своём отечестве, не могут найти приюта.

Вздохнул снова, но сейчас же усмехнулся в бороду своей странной усмешкой, которую никак нельзя было связать с темой разговора, и спросил неожиданно:

– А как вы полагаете, можно надеяться на разрешение монастыря?

– Не знаю, право... Вероятно, это возможно. Но разве вопрос, нужен ли монастырь, решён окончательно?

– Пустынники подписались. Я все бумаги представил, – сказал о. Иларион, перестал бегать глазами и уставился на меня в упор.

– Я знаю. Но вы сами-то убеждены, что это нужно?

О. Иларион перевёл глаза на о. Ивана. Быстро взглянул в окно, потупился и ответил не сразу:

– А почему же нет? В церковь недалеко будет ходить. Разбойники не обидят. С земли никто не прогонит. А жить по-пустынному можно. Я все бумаги подал.

Мне показалось, что он опять усмехается. И что-то в тоне его задело меня за живое. Я – человек "мирской". Не жить мне никогда ни в монастыре, ни в пустыне, но как он не сознаёт, что делает? Или, может быть, сознаёт?

Вопрос о значении для пустынножительства постройки монастыря был для меня ясен как день. И я сказал прямо:

– Хлопотать о монастыре может только заклятый враг пустыни. Постройка монастыря, о котором вы хлопочете, будет гибелью пустынножительства.

– Почему? – не то с любопытством, не то с иронией спросил о. Иларион.

– Потому что одно другое исключает. Монастырь весь держится на послушании игумену и уставу. Пустынножительство – на религиозной свободе. Это – сторона внутренняя. А внешняя – раз монастырь, да ещё "пустыннический", значит, богомольцы, гостиницы для приезжающих, странноприимные дома и проч. и проч. и проч. Какое же тут безмолвие? Монастырь будет расти. Явятся послушники, монахи и совершенно поглотят горсть пустынников, которые приютятся вокруг него.

– Я не сам, – перебил меня о. Иларион, – все хотели... Кто не хочет, может не жить...

В лице его было что-то трусливое. И в то же время почти злое.

О. Иван сидел бледный, опустив голову. Я взглянул на него и невольно сказал:

– Только знайте, отец Иларион: какой бы вы монастырь ни построили, всегда найдутся люди, которые будут уходить в пустыню. Сгонят их с этих гор – они подымутся выше.

– Истинно так, – твёрдо сказал о. Иван.

О. Иларион и трусил чего-то, и злился, и решительно не знал, что сказать.

– В этом монастыре, – сказал он, злобно косясь на о. Ивана, – будут жить только те пустынники, которым нечего богомольцев бояться, которые окончательно утвердились.

О. Иван весь так и вскинулся. Что-то на миг блеснуло в его лице. Горячо, прямо и смело он сказал:

– А кто утвердился? Я скажу за себя: я всегда в колебании. Всегда борюсь с помыслом: верно ли избрал путь? Думаешь: не ошибся ли? Уйди с горы! Погибаешь здесь!.. И так будет до последнего часа.

– Разве не бывает, что веришь? – опять не то с любопытством, не то с иронией спросил о. Иларион.

– Бывает. Но никогда не можешь сказать, что не усомнишься.

– Я так думаю, – видимо, желая переменить разговор, начал о. Иларион, – коли Богу угодно – монастырь разрешат. Для пустынников некое великое дело будет: свой монастырь и покой...

Мне тоже хотелось кончить разговор о монастыре, и я спросил в шутку:

– А что, пустынники не разбегутся от меня, если я буду снимать их фотографическим аппаратом?

Вопрос этот произвёл самое различное действие.

О. Иван просто ответил:

– По-моему, нет.

А о. Иларион застыдился, законфузился, заёрзал на месте и, как кокетливая провинциальная барышня, ответил жеманным вопросом:

– Зачем вам?

– И знать не к чему, – резко перебил его о. Иван и, не дав мне ответить, встал.

Нехотя встал за ним и о. Иларион.

– Значит, завтра едем? – сказал я о. Ивану.

– Едем. Бояться нечего. Утром дилижанс отходит часов в семь. До дилижанса пешком придётся идти. Покойной ночи.

Он поклонился поясным поклоном.

Попрощался и о. Иларион и в дверях сказал:

– Я тоже с вами поеду... Мне надо в Сухум, до первой станции нам по пути.

Я молчал.

О. Иларион улыбнулся мне и затворил дверь.

Но вечер этим не кончился.

Меня ожидал совершенно неожиданный визит, многое разъяснивший мне.

–––––

Поздно вечером, когда я уже совсем собрался спать, ко мне постучался отец гостинник:

– Вас желает видеть монах нашего монастыря, отец Нафанаил.

Я был очень удивлен и ждал с нетерпением.

Вошёл довольно полный монах, рыжеватый, в очках. Поздоровался со мной по-светскому, представился и, не садясь, спросил:

– Прошу извинить меня... Я и ещё один иеромонах... очень интересуемся политикой... Не будете ли так добры поделиться с нами...

Я решительно ничего не понимал и смотрел на него с полнейшим недоумением.

– Ведь вы член Государственной думы?

– Ничего подобного!

О. Нафанаил смутился:

– То есть как... Но здесь все говорят... Простите, ради Бога.... Может быть, вы инкогнито?

– Уверяю вас, что никогда членом Государственной думы не был и решительно не понимаю, чья это выдумка.

Впоследствии выяснилось, что, узнав мою фамилию, кто-то на Новом Афоне сказал о. Илариону, что я "послан" от Думы и ещё от кого-то по ихнему делу, и он всюду раззвонил, что я член Государственной думы, путешествующий инкогнито...

– Во всяком случае, садитесь, – сказал я. – Очень жаль, что я должен огорчить вас и о политике ничего интересного сообщить не могу. Но просто поговорить с вами очень рад.

О. Нафанаил сел, видимо, крайне смущённый. Положение было действительно довольно глупое.

Мы проговорили недолго.

О. Нафанаил оказался очень симпатичным, интеллигентным человеком. Он рассказал мне, между прочим, о трудностях, с которыми пришлось ему встретиться при поступлении в монастырь:

– Я долго просился на Новый Афон – не приняли.

– Почему? – удивился я.

– Боятся интеллигентов. Игумен, узнав, что я чиновник, сказал: "Вот вы поживёте в монастыре, а потом всех нас в газетах опишете".

Когда такой же вопрос, почему в монастырь неохотно принимают интеллигентов, я задал потом пустыннику о. Никифору, он ответил мне иначе:

– Ничего не выходит из них!

До поступления в монастырь о. Нафанаил некоторое время жил у пустынников. Узнав, что именно меня интересует, он сказал:

– Вы не найдёте у них того, что ищете... Они знают духовный путь теоретически, сами внутренне его не проходили. Да если бы и проходили, то недостаточно развиты, чтобы суметь рассказать вам об этом.

Прощаясь и ещё раз извиняясь за недоразумение с "членом Государственной думы", он очень искренно сказал мне:

– Я немного чувствую, что вам нужно, и мне глубоко жаль вас, потому что я знаю, что вы этого не получите.

Я не мог спорить с ним, потому что не знал ещё тогда, до какой степени он был не прав...

Звание члена Государственной думы возымело своё действие.

Утром новый визит: монах со Старого Афона.

Старый-старый старичок. Глаза печальные, сосредоточенные, личико маленькое, в руках конверт с какими-то бумагами.

– Как ваше святое имечко? – спросил он, низко кланяясь и рукой касаясь земли.

Я сказал. Пододвинул ему стул и попросил сесть.

– Аминь! – произнёс старичок и сел.

Дело было очень простое. Он показал мне извещение Антония Булатовича о прощении афонских монахов и письмо его, в котором говорилось, что возбуждено ходатайство о разрешении поселиться всем изгнанным староафонским монахам в одном кавказском монастыре. Пока разрешение не получено, если некуда приютиться, надо явиться в Москву, к епископу Модесту, он назначит монастырь для временного пребывания.

– Как же быть-то? – спросил старичок, не переводя на меня своих печальных глаз.

Я стал объяснять, что монахов действительно простили, что Антоний Булатович хлопочет о своём монастыре, что пока можно жить где угодно, а если негде, надо ехать в Москву, к епископу Модесту – он устроит.

Старичок вздыхал, губы его шевелились, и тихим шёпотом он говорил:

– Господи, Иисусе Христе... помилуй нас грешных...

Меня, видимо, и слушал, и не слушал.

Я спросил его:

– Вам хорошо здесь жить?

Старичок встрепенулся и быстро сказал:

– Хорошо. Слава Тебе, Господи...

– Не гонят вас и дальше разрешают жить?

– Разрешают... ничего...

– Ну, значит, и живите, пока не решится вопрос о своём монастыре.

Очевидно, он понял. Обрадовался как ребёнок:

– Так и жить, как живу? А потом свой монастырь будет и соберут нас... Спаси, Господи... Спаси, Господи...

Он поспешно встал, опять поклонился до земли и вышел.

II. Дилижанс Сухум–Цебельда

В коридоре меня ждал о. Иларион. Улыбаясь и заглядывая в глаза, он сообщил, что "о. Иван пошёл вперёд занять место в дилижансе и попросить, чтобы нас подождали".

Нечего делать, пришлось идти с о. Иларионом.

Дорога за ночь стала ещё хуже. С трудом приходится балансировать и вытаскивать ноги из глины. Но на небе ясно. День будет хороший.

О. Иларион не утерпел, чтобы не сказать мне нечто приятное:

– Это вам Господь погоду посылает...

Я старался его не слушать.

В дилижансе он сел против меня и всё время заговаривал:

– А к нам в Адлер приедете? Я могу подождать вас. Показать наши места...

– Благодарю вас.

– А потом куда, в Москву?

– В Москву.

– Я могу подождать вас. Вместе бы поехали.

– Благодарю вас.

На станции Можарка нам с о. Иваном пересадка на дилижанс Сухум–Цебельда. О. Иларион попрощался с нами довольно холодно и поехал дальше.

Ждать не пришлось. Два дилижанса из Сухума на Цебельду уже стояли на станции. Но мест нет! Сидят буквально на коленях друг друга. После горячих споров на разных языках нас усаживают за двойную плату. Меня – на козлах одного дилижанса, о. Ивана – на крышу другого. Мой возница, маленький широкоплечий мингрел, спустился куда-то вниз и сел на оглобли, растопырив ноги. На козлах кроме меня сидело ещё три пассажира!

– В тесноте, да не в обиде! – смеюсь я о. Ивану, когда он заботливо подбегает ко мне посмотреть, как я "устроился".

Возница, видимо, ничего не понимает, но, глядя на нас, скалит зубы от удовольствия.

И вот наконец мы едем!

На козлах оказалось сидеть совсем не так плохо: гораздо лучше, чем внутри дилижанса. Четвёрка лошадей летит под гору во весь дух, и в лицо дует свежий утренний ветер. Небо ясное. И только над вершинами ещё не очень высоких гор неподвижно стоят облака.

Возница очень весёлый; видимо, желая доставить мне удовольствие и щегольнуть знанием русского языка, поёт:

Вьетер дует, доздик лиет...

Солдат в лиес сибэ идот.

И хитро посматривает на меня снизу вверх.

– Где это вы выучились?

– Кыеве, – улыбается он. – А ви гдэ учились?

– В Москве.

– Тц-эх! В Москве богатые живут!

– Всякие есть.

– Нэт! Как из Москвы едет – богатый барин!

Увидав фотографический аппарат, он на каждой остановке говорил:

– Снимай! Снимай!

– Да я уж снял.

– Ещё снимай!

Несколько раз нам приходилось слезать с дилижанса и идти пешком в гору. Подъём был не очень крут, но лошади не могли свезти такого количества пассажиров.

О. Иларион оказался прав: погода разгулялась окончательно, и идти пешком даже приятнее, чем ехать. Задний дилижанс несколько отставал, но о. Иван догонял меня, и мы шли вместе.

Мне очень хотелось узнать отношение о. Ивана к о. Илариону, и я спросил:

– Неужели и вы дали отцу Илариону свою подпись?

– Я не давал, но оказывается, кто-то за меня расписался.

– Что же, вы так и оставите это?

– Да ведь все пустынники против монастыря. По-моему, надо что-нибудь предпринять, чтобы отец Иларион больше не ездил в Москву, а подпись – дело маленькое.

– Давно он хлопочет?

– Начал ещё старый Иларион, но потом раздумал. После него отец Хрисанф, пустынник, теперь священником в Петрограде, думал небольшую обитель устроить. А тут взялся Иларион. Измучил нас всех, каждый месяц ходил: давай да давай подписи. Мира не стало у нас. Споры да пересуды. Пустынники и решили: пусть хлопочет, только бы в покое оставил. А теперь видим, что худо может быть, а помочь как, не знаем.

Я, не скрывая, сказал всё, что думал об о. Иларионе. О. Иван слушал внимательно и просто сказал:

– Я вам ничего не говорил, чтобы не настраивать против человека. А раз вы сами видите – скрывать нечего: я тоже о нём так думаю. Раньше зло на него было. А теперь нет. Жалко мне его...

– Неужели же, кроме него, никто не хочет монастыря?

– Да почти что никто.

Нам приходилось разговаривать урывками. Пассажиры кричали на своём наречии какое-то слово, похожее на "меу! меу!".

Мы рассаживались по разным дилижансам и ехали дальше.

С полпути дорога пошла по краю отвесного обрыва.

Внизу бурно, как водопад, с грохотом и шумом неслась река, и с непривычки всё время казалось, что дилижанс вот-вот упадёт в пропасть... Особенно жутко было на поворотах. Лошади бегут быстро. Перед глазами обрыв. Но дилижанс круто поворачивает, и опять слева стена скал, а справа обрыв к реке.

Доехали до селения Ольгинского. В гору подымается какая-то процессия. Священник, седой старик, верхом на лошади, а впереди него и за ним идут разодетые мужчины и женщины.

Дорога стала ровнее. До армянского села, где останавливаются дилижансы, недалеко – вёрст шесть.

Солнце жжёт, и горячий ветер не освежает, а томит ещё хуже. Лошади устали. Почернели от пота. Идут нехотя. Весёлый кучер совсем опустился на оглобли и спит в какой-то фантастической позе: мне на колени положил руку, голову – на колени к другому пассажиру, одна нога на одной оглобле, другая – на другой...

И только перед самой остановкой он быстро, точно кольнул его кто, встал на ноги, засвистел, прокричал что-то, лошади понеслись вскачь, и мы, как пожарные, подлетели к последней станции...

III. "Гостеприимный" Феопемпт. – О. Иван о пустынниках.

От армянского села нам предстояло совершить первый небольшой переход пешком: до подворья Драндского монастыря шесть вёрст.

Взваливаем с о. Иваном на плечи сумки и отправляемся в путь.

Дорога идёт по открытому шоссе. Солнце печёт невыносимо, но идти почему-то легко и приятно. Может быть, горный воздух действует так. Может быть, сознание, что вот началось и настоящее путешествие. Плечи ещё не устали, и даже тяжесть от сумки доставляет какое-то особенное удовольствие. Впереди по шоссе гонят стадо. За стадом верхом едут туземцы, идут навьюченные лошади.

– Это наши приятели, – говорит о. Иван. – Пастухи гонят стада на горы. Осенью они спускаются и по пути заходят к нам за данью, – смеётся он.

– Что же они у вас берут?

– Да всё! Посуду, ложки, сапоги, подрясники – всё, что найдут, даже никуда не годные тряпки.

У "приятелей" вид очень добродушный. Они кланяются нам и говорят:

– Здрасьти!..

О. Иван улыбается на это приветствие:

– Вы знаете, они удивительно вежливы. Когда приходят грабить, обязательно здороваются, подают руку и говорят: "Здрасьте". А когда уходят с награбленным, говорят: "Прощай".

– Поселенцы не трогают вас?

– Около нас живут сванеты. Им воровать никак нельзя. За воровство их выселяют. У них такой обычай есть: каждый новый поселенец даёт своим односельчанам присягу, что не будет воровать в таком-то районе, ну, положим, от Лат до перевала. И присягу хранит свято. За Латами будет воровать сколько угодно – это у них и за грех не считается; ну, а там, где присягал, – ни за что!

Несмотря на жару и довольно тяжёлые сумки, мы дошли до подворья незаметно.

– Устали? – то и дело спрашивал меня о. Иван.

– Нет. Только пить хочется.

О, за эту дорогу до Ажар я узнал, что такое жажда! Я думаю, во всю свою жизнь не выпьешь столько воды и чаю, сколько за одно такое путешествие! Слава Богу, что почти на каждой версте из скал бьют источники чудесной, холодной как лёд воды.

Около четырёх часов мы были на подворье.

Монах, заведующий подворьем, ушёл в монастырь. Нас встречает послушник Феопемпт.

– Не выговоришь ваше имечко, – смеюсь я.

Послушник – приветливый, бойкий, весёлый парень из средней полосы России. В лице у него много юмора. Глаза немножко лукавые, но главная черта – безграничное русское добродушие. Глядя на него, хочется улыбаться и говорить в шутливом тоне.

Он расторопно отпирает нам "покои для гостей": две чистенькие комнаты. В одной – три кровати и стол. В другой – стеклянный шкап с посудой и одна кровать. Феопемпт всё время посматривает на нас и лукаво усмехается.

Когда мы вошли в "покои", он сказал:

– А вам, отец Иван, придётся там поночевать... с нами.

– Почему?

– Мы экскурсантов ждём. Восемь человек их, и то уж места не хватит.

– Так что же, – говорю я, – вы скорей пустыннику должны место дать, чем каким-то экскурсантам.

– Да они поблагодарят хорошо, – добродушно признаётся Феопемпт.

– А может, мы лучше поблагодарим.

Феопемпт расплывается в широчайшую улыбку, но не сдаётся:

– Пустынники всегда с нами, а экскурсанты только летом!

– Ну, это другое дело! – смеясь, соглашаемся мы с о. Иваном.

Но больше всех смеётся сам Феопемпт.

– А самовар вы нам дадите, или тоже экскурсантов придётся ждать?

– Дадим!

Феопемпт звякает чайной посудой, носится из комнаты на двор и со двора в комнату и наконец вносит громаднейший самовар.

– Есть хочется... и жажда смертельная, – говорит о. Иван. – А вы знаете, как над нами смеются на Новом Афоне? Вот придёшь этак в монастырь, измучаешься за дорогу да наголодаешься в пустыне, ну, конечно, сколько в трапезной на тарелку ни положат, всё съешь. А кормят нас за общей трапезой с послушниками. Послушники подают свои тарелки и смеются: накладывай побольше, как пустыннику.

Феопемпт слушает этот рассказ, задержавшись в дверях, и говорит, усмехаясь:

– Пустынники, одно слово, любят покушать!

Но нам с о. Иваном так хочется пить, что уж и не до еды.

Начинаем наливать по очереди стакан за стаканом. Обжигаемся, вздыхаем и пьём молча, сосредоточенно... Наконец, пьём так много, что самим делается смешно. А Феопемпт то и дело заглядывает в дверь; он ждёт самовар, у него кто-то ещё остановился в кухне.

– Нет ещё! – говорю я ему на его вопросительные взгляды.

Снова пьём стакан за стаканом, чувствуя, что такую жажду всё равно утолить нельзя и что пить, кажется, бесполезно...

– А ваших экскурсантов, должно быть, дождь задержал? – говорю я Феопемпту, когда он наконец убирает от нас почти пустой самовар.

– Должно быть, так! Отцу Ивану свободно, пусть располагается!..

– Экскурсантов нет, так и пустыннику рад, – смеётся о. Иван.

Но "располагаться" ему пришлось не скоро: мы заговорились и просидели до глубокой ночи.

–––––

– Мы монастырь не осуждаем, – говорил мне о. Иван, – без монастыря, без послушания нельзя. С этого всякий пустынник начинать должен. Но у иных душа лежит к безмолвию, тем и надлежит уходить в пустынь. Особенно горы на душу хорошо действуют – возвышающе. Усматриваешь в них некое таинство... Мы на пустынь не так смотрим, что это выше монастыря, а так, что каждому свой путь: иному монастырь, иному мир, иному пустынножительство...

– Вы раньше в монастыре были?

– И я был, и все наши пустынники из монастырей вышли.

– А в пустыне долго живут?

– Самые старые лет двадцать.

– А как же вы уходили из монастырей – самовольно или с благословения игумена?

– Больше, действительно, самовольно... Но и в монастырях иногда сочувствуют. Был в Драндском монастыре старец Иеремия – покойный уж теперь. Пришёл к нему однажды наш пустынник за советом. Не знает, как быть с помыслами, – всё кто-то внушает: уйди да уйди с горы, никакого спасения тут нет. Тоска напала. Особенно тяжело ему было, что цветы садить нельзя. Уж очень пустынник этот цветы любил. А у нас цветами заниматься не то что запрещается, а считают за пустое дело. Старец и сказал ему: "Терпи, не уходи из пустыни. Обязательно продолжай жить. Если искушению поддашься, уйдёшь, потом и вовсе места не найдёшь себе. А если о цветах тоскуешь, так тоже не сомневайся: сади их! Я и семян тебе разных дам. Живи по-прежнему..." Пустынник послушался. Спаси, Господи...

– А вы часто тоскуете, отец Иван?

– Бывает. Без этого нельзя. Иной раз такая скорбь нападет – кажется, бежал бы на край света. И всё тогда по-другому кажется, и не видишь, что вперёд двигаешься. А враг и мучает: зря, мол, здесь живёшь, никакого спасения нет. Пока ещё не стар – уходи. И страх тогда нападает. Всего боишься. Ночи не спишь. Но за скорбью всегда бывает утешение. Помогает Господь. Проходит это... Вот увидите пустынников, посмотрите на нашу жизнь: живём ничего, слава Тебе, Господи. Только бы не гнали с гор, всё бы хорошо было.

– Да за что же вас гонят?

– А Господь знает, за что! Теперь ещё ничего, слава Богу, а одно время очень гнали. Вреда мы лесу не делаем, сами увидите. Места там непроходимые, лес всё равно взять нельзя. Выберем себе какую-нибудь полянку, поставим келью, насадим картофель, больше нам ничего не надо.

– А кукурузу сеете?

– Немного, больше муку покупаем. Её хоть и посеешь, медведь всю переломает. Медведей очень много. Раз кукурузу попробует – не отгонишь: и днём и ночью ходит, пока не поломает всю.

– Откуда же у вас деньги, отец Иван?

– Рукоделием занимаемся: ложечки, вилки, крестики, чётки делаем, на Новом Афоне берут в лавку. Ложечку в день можно сделать легко. Дают за неё пятнадцать копеек.

– Сколько вы тратите в год?

– По-разному. Иной рублей пятнадцать тратит. Какие наши траты? Масло, соль, сахар. А больше всего мука.

– Как же вы её к себе доставляете?

– На себе носим. По пуду, по полтора. Осенью сразу на год запасаем. Картофель свой. Вот и еда наша.

И точно боясь, что я увижу в этом подвижничество, прибавил:

– Мы едим много: два раза в день. И живём свободно: если к пустыннику придёт в гости брат пустынник, он угостит его и картофель поджарит на масле... Устав монастырский держим, конечно, но больше сама жизнь устав нам даёт. Иной раз и попостишься побольше, иной раз и подкрепишь силы...

Эти слова о. Ивана были очень характерны. И в о. Сергии, и теперь в нём очень ярко чувствовались эта религиозная широта и "свободный дух". В самом тоне, в самом языке не было того "общего", что делает похожими между собой всех монахов без исключения. Ни опущенных глаз, ни заученных выражений, ни вздохов, ни елейного голоса. Видно, что всё "внутри" и что "внешний" устав только для руководства...

В заключение нашей беседы о. Иван снова сказал:

– Вот увидите сами, как мы живём. Слава Богу. Конечно, может быть, что и не так: вам со стороны видней...

IV. "Испытание". – По долине реки Кодор.

Утром о. Иван разбудил меня в шесть часов.

Мы ни слова не говорили с ним вчера, как будем двигаться дальше: пешком или, как предполагалось раньше, о. Иван сходит в Латы и приведёт лошадь от поселенца.

Но утром как-то само решилось, что надо идти пешком.

О. Иван страшно обрадовался:

– Вот и хорошо, вот и отлично. Пойдём прямиком, тут до Лат всего вёрст пятнадцать будет... После дождей немножко трудновато, да ничего... испытание сделаем... На крутых подъёмах я вас за палку вытяну, а на спусках за спину будете держаться...

– А рек переходить не придётся?

– После дождей в одном месте, пожалуй, вброд надо будет.

– Я не смогу: у меня голова кружится.

– И ничего нет удивительного! У пустынников многих, люди привычные, и то бывает. Я перенесу вас на себе...

– Смотрите! Во мне около пяти пудов...

– Ничего! Я и два мешка муки перенесу. Бояться нечего.

– Итак, значит, идём!

– Идём, идём... Сделаем испытание. Увидим, можете ли вы дальше идти и, главное, подняться на наши горы.

От подворья мы пошли не по шоссе, а задами, спустились вниз, в овраг, по высокой, совершенно мокрой траве. Я сразу промок по пояс. У о. Ивана тоже по пояс почернел серый подрясник. В овраге было холодно и зелень такая густая, что казалось, мы идём не утром, а вечером.

Отцу Ивану, действительно, пришлось переносить меня.

Осторожно поставил на другом берегу и сказал:

– В вас нет пяти пудов... мешок с мукой тяжелее...

Из оврага поднялись на небольшую гору, потом снова спустились в овраг и табачными плантациями вышли к реке Кодор.

Первое время дорога шла низом, по самому берегу реки, и идти было приятно.

После дождей Кодор казался широкой, многоводной рекой. Только по стремительно-быстрому течению и белым пенистым волнам можно было догадаться, что это горная речка.

Я уже начинал разочаровываться. Вместо "испытания" по трудной дороге мы шли по открытой ровной поляне, точно по городской площади, не хватало только асфальта.

Но о. Иван, который шёл впереди, остановился и сказал:

– Теперь отдохнём. Надо сворачивать в гору.

Я не устал ещё, но послушался. Мы сели на мшистые, нагретые солнцем камни и стали отдыхать.

И вот началось моё "испытание"!

Я выдержал его блестяще! Не только взошёл на гору, но о. Ивану ни разу не пришлось втягивать меня за палку или подставлять спину.

– У нас один пустынник был, старичок, так я его всегда на палке тянул, – говорит о. Иван после самого крутого подъёма перед выходом на шоссе.

Я устал, сильно устал. Но не ожидал от себя такого успеха и потому чувствую особую бодрость.

О. Иван сияет от удовольствия и говорит мне:

– Испытание выдержали. Слава Тебе, Господи. Теперь всю дорогу можно пешком идти. Сейчас выйдем на шоссе, дорога пойдёт лёгкая, ровная до самых Ажар. Подъём чуть заметный будет. После такой горы идти по шоссе за отдых покажется...

О. Иван оказался прав.

Первую версту по шоссе мы шли так быстро и легко, как будто бы только что вышли в путь. Да и вид кругом заставляет забывать об усталости. Вся долина с белой как снег рекой посредине открывается перед глазами. Такой простор, такая роскошь природы, что не только усталость – всё решительно забываешь на мгновение и чувствуешь себя частью, невидимо связанной с этим чудесным миром, и вечность свою вместе с ним. Вот куда надо посылать всех мёртвых духом. Воскреснут!

Ажарское шоссе, или, как оно официально называется, Военно-Сухумская дорога, не похоже на шоссе Кавказского побережья. Оно очень узкое, местами не более двух аршин. Поселенцы имеют особо приноровленные телеги для перевозки клади: маленькие и узенькие. Но чаще всего гонят лошадей вьюком. Слева почти отвесная стена скал, справа такой же отвесный обрыв к Кодору.

Я смотрю вниз и радуюсь в душе, что отказался от мысли ехать на лошади. Идти жутко, а ехать и вовсе трудно было бы. Ведь достаточно одного движения лошади в сторону – и полетишь в пропасть. Когда идёшь пешком, если и ждёшь опасности, то только сверху: может упасть размытый дождём камень. Шоссе полно самых трагических воспоминаний: упал с лошадью поселенец, разбился вдребезги... Упала с лошадью женщина... Задавила снежная глыба...

– А где же недавно был обвал?

– Вот сейчас будем проходить. Называется Багадская скала. Это самое опасное место. Скалы висят над головой и часто обрываются. Мы и то зимой иногда бегом здесь бегаем: страх нападает...

Багадская скала – это почти отвесная гора страшной высоты. Камни обнажились, и всё время слышен шум скатывающихся с горы осколков. Шоссе особенно узко в этом месте, а пропасть к реке так глубока, что трудно смотреть в неё без головокружения. Опасное место можно пройти в две-три минуты, но невольно является потребность бежать, и дорога кажется мучительно медленной.

– Вот тут и обвал был, – говорит о. Иван.

У самой скалы стоит передок телеги, на которой ехал поселенец. Железные шины изуродованы. Валяются мелкие камни, ещё не убранные с дороги.

Мы идём с о. Иваном молча. Я вижу, что он спокоен, но сам не могу отделаться от своеобразного жуткого чувства. О. Иван, видимо, понимает моё состояние. Он идёт впереди очень скоро. Нарочно выбирает дорогу, хотя и по грязи, но ближе к скалам. Когда слышно, как осыпаются камни, он подымает голову и идёт ещё скорее. Я едва поспеваю за ним. Но вот дорога делает поворот, и мы выходим на безопасное место.

Останавливаемся и смотрим назад. На солнце страшная стена камней блестит, как белые зубы, и, несмотря на красоту места, неприятно смотреть на неё.

– Здесь прибежище орлов, – говорит о. Иван, – никто их достать не может.

Всматриваемся: действительно, над самыми высокими уступами медленно кружатся два орла.

– Я всегда вижу их здесь, должно быть, спокон веку живут.

– Пойдёмте, отец Иван.

– Пойдёмте...

Поворачиваемся, чтобы идти. Картина меняется: вместо страшной скалы перед нами впереди низенький духан.

Это первый наш привал.

V. Праведный Филипп

Ближе к Латам дорога почти всё время идёт лесом. Густая тень закрывает её от солнца. Это облегчает путь. Но зато на солнце всё давно уже высохло, а здесь грязь непроходимая. Мы сначала выбираем тропинки посуше, потом видим, что это бесполезно, и шлепаем прямо по жидкой грязи.

Всю дорогу до Лат о. Иван рассказывал мне о поселенце Филиппе, у которого нам предстояло ночевать. Рассказы эти, а потом личные впечатления создали передо мной удивительный образ праведного человека. О таких людях никто не знает. И величие их, и подвиги их так скромны по внешней форме, так лишены "блеска", что даже те, кто знает о них, вероятно, считают делом обыкновенным, чем-то таким, что иначе и быть не может. И в то же время я уверен, что в них больше глубины и подлинной святости, чем во многих "геройских" подвигах, которыми мы привыкли восхищаться.

Филипп – это какое-то воплощение смирения, терпения и любви. Вот у кого поучиться отношению к жизни всем, кто от первой внешней неудачи подымает на себя руку! Если посмотреть на жизнь его со стороны, кажется, нет в ней никаких сколько-нибудь заманчивых внешних целей. Людям, развращённым мирской сутолокой, жизнь без таких внешних приманок должна казаться совершенно бессмысленной. Но он несёт её как святыню. Это чувство святости жизни освещает ему всё, даёт терпение переносить скорби, подсказывает, как нужно относиться к людям, и до того осмысливает и его, и всеобщее бытие, что, я думаю, самый вопрос "зачем жить?" для Филиппа звучал бы как абсолютная бессмыслица.

Филипп долгие годы бедствовал страшно. Теперь немного поправляется, но всё же живёт не богаче бедного крестьянина нашей средней полосы.

Он уже пожилой, с проседью. У него большая семья. Сейчас при нём жена и четверо детей. Одна дочь замужем, две дочери монахини.

Несмотря на бедность, дом Филиппа в Латах считается "странноприимным". Пустынники, прохожие, русские, турки, мингрелы – все заходят к нему ночевать. И никогда никому не отказал он в приюте, никогда никого не отпустил без куска хлеба. И делает это Филипп совершенно просто. Вовсе не потому, что "долг" велит, а просто потому, что иначе и быть не может. Человеку надо ночевать и надо есть – Филипп даёт ему и то и другое.

Должно быть, всех праведников испытует Бог! И Филиппу посылает испытания, одно тяжелее другого. Чуть скопит немного денег, купит лошадь – украдут. Купит корову – украдут. Быка – украдут. За два, за три последних года у него украли трёх лошадей, двух коров и быка. Для бедного поселенца это полное разорение! Ни у кого в Латах не случалось такого несчастия. Филиппу точно нарочно посылается. Но Филипп терпит так же просто, как и отдаёт последний кусок хлеба.

Только раз впал в отчаяние, да и то Бог утешил его.

Вот как он сам рассказывал мне об этом:

– Украли у меня корову да тёлку. Так это было. Ночи стояли тёмные. Я уж знал, в такие ночи больше всего скотину воруют. Караулил. Привязал и корову, и тёлку на верёвку... Дело было под Николу... Заснул я с вечера. Только вдруг слышу: залаяли собаки. Бегу прямо туда, где коровы привязаны. Схватил в темноте за верёвку – обрезана! За другую – обрезана! Увели!.. Нет ни коровы, ни тёлки. Заплакал я тут. Положил три земных поклона и говорю: "Никола Милостивый, если ты меня не жалеешь, хоть детей-то моих пожалей!.." Пошёл на деревню. Разбудил всех. Беда, говорю, корову и тёлку угнали. Бросились мы догонять!.. Недалеко от Багадской скалы мост поправляли – дорогу-то и огородили. Довели они, значит, скотину до этого места, а через загородку провести не могут. Сорвали с духана дверь, положили, чтобы по двери пройти могли, да двери не хватает. Бились они, бились, тут мы их и догнали. Бросились они бежать от нас. В темноте где же поймать. Да и ни к чему. Бог с ними! Скотину-то оставили, слава Богу! Домой привёл и корову, и тёлку...

О. Иван рассказывал мне о Филиппе, видимо, не только любя его, но и гордясь им. Когда ему приходилось говорить хорошее о пустынниках, он сейчас же спешил вставить какую-нибудь оговорку, чтобы это хорошее не показалось чем-нибудь особенным. А тут напротив. Он боялся, что я не вполне оценю Филиппа, и всячески старался дать мне почувствовать за внешней простотой и обыденностью фактов их внутреннее значение.

– Господь видит таких людей, – сказал он, – спаси, Господи!

–––––

Латы – это небольшое смешанное поселение: тут есть и русские, и туземцы, и поляки. Оно не похоже на наши деревни. Каждый поселенец отгородил себе участок, поставил дом, рассадил сад, остальное разработал под кукурузу, картофель, фасоль – и живёт "фермером".

Дома не жмутся друг к другу, как в наших деревнях, а отстоят на несколько сот сажен. Участок Филиппа третий или четвёртый с краю.

Филипп оказался дома.

Я уже так ясно представлял его себе, что теперь встретил как давно знакомого. Наружность его очень подходит ко всем рассказам о нём. Простое русское лицо. Бородка с проседью. Услужливый, но без торопливости, и весь какой-то тихий: тихие движения, тихий голос, спокойное, тихое лицо.

Он взял вещи и повёл меня в сад, в соседнюю хату своего зятя.

Зять с женой живёт где-то в Сухуме. О. Иван остался у Филиппа; таким образом, всё это помещение было предоставлено мне.

Покуда я раздевался, Филипп принёс таз с водой, подошёл ко мне, встал на колени, и не успел я сообразить, в чём дело, как он принялся мыть мои ноги.

– Что вы, что вы... я сам!..

– Самому же неловко? – удивился он.

– Нет-нет, очень даже ловко. Пожалуйста, не надо!

Я с трудом уговорил отдать мне мыло.

Он только головой покачивал, глядя на грязь, комьями отстающую от ног.

– А смениться есть чем? – спросил он.

– Бельё есть, а вот брюк запасных нет.

Филипп молча стал рыться за занавеской и через несколько минут вынес оттуда тёплые фланелевые брюки, и очень доволен был, когда я облёкся в них. Брюки какой-то особенной конструкции: без карманов, без пуговиц и коротенькие по колена. Должно быть, я очень хорош был в них, потому что на спокойном лице Филиппа вдруг неожиданно засветилась лукавая улыбка.

– Хорош? – спросил я.

– Ничего! – ответил Филипп.

Мы вышли на балкон, приделанный с двух сторон хаты, и Филипп показал мне своё хозяйство. Большая часть участка разделена под кукурузу, немного плодовых деревьев. Ровный нескошенный луг. За хатой пасека. Такие пасеки есть у каждого поселенца без исключения.

Ульи строены совершенно иначе, чем в наших местах, – разумеется, не рамочные, а пеньки. Но эти пеньки не стоят стоймя, а положены набок, на жерди, плотно один к другому, сверху закрыты дранкой, на которую навалены камни. Издали пасека имеет вид сложенных в один ряд дров... Мёд тёмный, горьковатый, по преимуществу с каштановых цветов.

О. Иван зовет пить чай.

Внизу, около хаты Филиппа, под деревом стоит стол. Это, собственно, не стол, а длинная широкая доска, покрытая скатертью. Один конец доски лежит на пне, другой на брёвнах. Но Филипп поставил на этот оригинальный стол всё, что у него есть: мёд в чашке, непочатую баночку с вишнёвым вареньем, кукурузовый хлеб и даже бутылочку с наливкой. О. Иван не пьёт. А мы с Филиппом чокаемся и пьём из громадных гранёных рюмок. После этой "рюмки" рот мой долго не закрывается, и я не могу произнести ни слова. Не мигая смотрю я на Филиппа: он ничего себе, только головой трясёт и обтирает губы... Очевидно, наливка – сплошной спирт, но какой-то особенный, сильно отдающий сивушным маслом.

Филипп спрашивает:

– Не выкушаете ли ещё?

С трудом прихожу в себя и, разумеется, отказываюсь.

Оказывается, Филипп не пьёт, сделал это для "гостя".

Мы кончаем пить чай в сумерках. Туман опускается с гор, и тянет холодный ветер. Где-то слышится далёкий гул: не то гром в горах, не то обвалы...

О. Иван провожает меня до хаты и дорогой спрашивает:

– Филипп велел спросить, не сварить ли вам на дорогу курицу?

– Нет, спасибо, не надо... Значит, отец Иван, завтра выйдем чуть свет?

– Очень хорошо. Покойной ночи. Спаси вас Господи.

Я вхожу в хату и ловлю себя на странном чувстве: как будто бы вхожу в келью...

VI. Дорога до Ажар. – У подножия горы.

От Лат до Ажар по шоссе двадцать четыре версты. Дорога почти всё время идёт по берегу Кодора, изредка только прячется в тенистый лес и снова придвигается к самому обрыву.

Ближе к Латам горы сплошь покрыты лесом, носят характер холмов, хотя и очень высоких; река часто разбивается на несколько рукавов, образует небольшие острова, течёт не так бурно, и вообще во всём чувствуется что-то мирное и, право же, похожее на Филиппа!

Местами попадаются скалы. Но и они мало похожи на Багадскую скалу, оставленную нами позади, или на Капчарские скалы, которые ближе к Ажарам. Скалы близ Лат невысоки, из мягкого плоского камня желтоватого цвета. В расщелинах растут деревья и высокая трава. А упавшие камни покрыты мягким ярко-зелёным мохом. Около таких скал идти весело. Они кажутся полуразрушенными стенами какого-нибудь старого монастыря. Дорога около них шире, и шаги чётко отдаются по крепкой дороге.

Впереди почти всю дорогу видна поперечная цепь снежных гор. Это Нахарский перевал. Лёгкая, как облака, белая, почти прозрачная линия волнистой чертой стоит на небосклоне и кажется совсем близкой... Но куда бы ни свернула дорога и сколько бы вёрст ни прошли вы – белая линия гор видна всё так же и кажется всё такой же близкой.

Чтобы не торопиться и не устать, мы с о. Иваном решили сделать так: час идти, четверть часа отдыхать.

Для отдыха выбираем камни или поваленные деревья около источников. На этих источниках, в лесу, часто попадаются маленькие мельницы для кукурузы, напоминающие сказочные избушки на курьих ножках.

На привалах о. Иван рассказывал что-нибудь:

– Самое тяжёлое, – говорит он, – это мысль, что зря тратишь силы... Годы проходят, а ты никуда не двигаешься, не замечаешь в себе никакого духовного роста. И вот является вопрос: не уйти ли? Не начать ли жизнь сначала?.. Однажды с такими сомнениями пришёл наш пустынник к старцу Иеремии в Драндский монастырь. Старец и говорит ему: "Видал ты когда-нибудь, как гуси летят?" – "Видал, говорит". – "Знаешь ли, что летят они за тысячи вёрст?" – "Знаю". – "А зачем? Чтобы поддерживать своё племя. Так и вы, пустынники. Если и нет больших подвижников среди вас – живите! Вы хорошо делаете уже тем, что поддерживаете племя пустынников".

О. Иван несколько раз дорогой вспоминал этот рассказ и всегда передавал его с особенным чувством: очевидно, часто он служил ему самому утешением в тяжкие минуты сомнений...

Самое красивое место дороги – когда издали открываются каменные глыбы Капчарских скал.

Кодор в этом месте уже. Несётся ещё стремительней. Белая пена, брызги, гул сдвигаемых по дну камней делают его похожим на водопад.

Солнце стоит прямо над долиной, и река между тёмных сжатых гор блестит так ярко, что больно смотреть на неё. Нет больше широких, открытых далей. Точно сторожевые замки, стоят серые неприветливые скалы на берегу злой, седой реки и заслоняют собой всё – и мягкую линию гор, и ясное, открытое небо.

В одном из самых узких мест проложен мост. Эти мосты через горные реки буквально висят в воздухе. Их делают турки для перевозки дранки на вьюченных лошадях. Укрепить их в реке, разумеется, нет никакой возможности, и мост держится двумя своими концами. Когда идёшь по нему, он ходит ходуном, скрипит и качается, как качели, и если бы волны могли захлестнуть его, они снесли бы весь мост как щепку!

На полпути о. Иван говорит:

– Сейчас будет хорошая поляна – можно чайник скипятить, поесть и отдохнуть как следует.

– Да, я устал; без отдыха, пожалуй, не дойду.

– Ничего нет удивительного, – говорит о. Иван свою любимую "ободряющую" фразу, – я и то усталость чувствую. Скорей удивляться бы надо, если не устали.

Мы выходим на великолепный зелёный луг. Совсем как в наших северных лесах, где-нибудь за Окой. Только вместо дубов на лугу стоит несколько громадных деревьев грецких орехов.

Выбираем одно такое дерево подальше от дороги. Складываем сумки. Натаскиваем камней – быстро получается целая столовая: стулья, стол, буфет, а в нескольких шагах и кухня.

– Мы быстро идём, совсем по-пустынному, – говорит о. Иван, – можно отдохнуть больше часа.

– Мне бы хотелось сегодня же подняться на гору и ночевать у кого-нибудь из пустынников.

– Успеем вполне. Пойдём прямо к отцу Никифору. Это опытный старец. Под его руководством я полагал начало своей пустыннической жизни. Недалеко от него келья другого пустынника, отца Герасима. В ней ночевать удобнее: просторная, чистая келья. А самого отца Герасима сейчас нет. Он строится на другом месте – уходить отсюда хочет.

– Куда?

– Думает где-нибудь ближе к монастырю жить.

– Это зачем?

– Чтобы с поселенцами дела не иметь.

– Разве не всё равно, к поселенцам или к монахам обращаться?

– Нет, тут особая причина... На него женский пол производит слишком резкое впечатление... А здесь у поселенцев приходится видеть женщин. Он долго колебался. Хорошее место у него, уходить не хотелось. Теперь решил окончательно. Совсем не могу, говорит, здесь. Строится на горах за Новым Афоном. Конечно, не у всякого так: одному одна страсть даётся, другому – другая...

– А по-моему, – прибавил он, подумав, – женского пола в монастыре даже больше. Со всей России приезжают... Да... всякому своё... такая уж особая страсть ему дана... Только что, он хорошо себя держит... в борении... Слава Тебе, Господи... Вот уйдёт отец Герасим – я, может быть, в его келью перейду... Тоже не решусь никак... Боюсь ошибиться...

– Что так, разве у вас плохо?

– Далеко живу! Дальше всех – на самом хребте... Не знаю, хорошо ли так... У отца Герасима рядом отец Никифор, опытный, духовной жизни старец. Может быть, для начала лучше так... И отец Никифор уговаривает...

– Вы разве недавно в пустыне живёте?

– Не очень давно, лет десять... Одному, без старца, трудно пока...

– Почему же переходить сомневаетесь?

– Боюсь ошибиться, – повторил о. Иван.

– В чём может быть ошибка?

– Как в чём? У нас опытные старцы учат, что никогда без крайней нужды переходить не надо. Часто бывает так: выберет пустынник место, поставит келью, проживёт год-два, и вот начинает ему казаться, что дело у него плохо ладится, потому что местность плохая. "Вот кабы там, думает, на той бы горе келью поставить, совсем бы другое было". Это самое первое искушение на пути. Иной по неопытности поддастся, уйдёт... Ну, и не жилец после этого в пустыне! всё ему будет казаться, что не на том месте живёт. То на одну гору, то на другую потянет, пока не замотает вконец... Вот я и боюсь уходить из своей кельи, не ошибиться бы, думаю...

Мы давно уже кончили с о. Иваном и есть, и пить. Но подыматься не хочется. Так хорошо лежать под деревом. Буграстые корни кажутся удобней всякой подушки, а густая листва закрывает мягкою тенью лучше всякого одеяла. И тело так приятно болит от усталости, и нагретая, влажная от дождей трава пахнет медом.

– Пора идти, – говорю я, не двигаясь.

– Пора идти, – улыбается о. Иван.

Лежим ещё некоторое время молча, в полудремоте...

– А всё-таки надо идти!

После отдыха первое время усталость ещё чувствительнее. Но пока мы собираем вещи, спина начинает разгибаться свободней, и ноги понемногу приходят в себя!

Снова отправляемся в путь. Дорога всё такая же, крутых подъёмов нет, но горы кругом становятся всё выше. На вершинах появляются бурые лысины и даже узкие полоски нерастаявшего снега. Недалеко от Ажар мы переходим реку ещё более бурную и стремительную, чем Кодор. Должно быть, за свой снежно-белый цвет она называется река Зима. Кодор поражает силой, размахом, а река Зима – какой-то бешеной яростью. Положительно не можешь отделаться от впечатления, что перед тобой не река, а какое-то злобное и страшное живое существо.

Я тороплю о. Ивана. Мне хочется засветло подняться к о. Никифору. Тем более что у нас впереди ещё один большой отдых, у подножья горы, в духане. Мы решили не задерживаться больше, а там зато напиться чаю, запастись провизией и отдохнуть как следует.

Но вышло всё иначе...

–––––

В духане Чхалта два отделения. В одном – бакалейная лавка и бурдюки с вином. В другом – нечто вроде нашей плохой пивной или чайной. Окна маленькие, под навесом. В духане полутемно и сыро, как в пустом сарае.

Мы вошли в этот "сарай" и были поражены странным зрелищем.

За большим столом, свесив голову и почти свалившись под лавку, спал, видимо, совершенно пьяный старик. Собака взобралась передними лапами на стол и ела около него обгрызки хлеба. Тут же, не обращая никакого внимания на собаку, сидел монах с листом белой бумаги и карандашом в руках и в страшном возбуждении говорил какому-то человеку, тоже пьяному, стоявшему посреди комнаты в растерзанном виде, без пояса, босиком:

– Ворожи! Ворожи!.. Говорю, уйди... говорю тебе, уйди!.. Анафема! Анафема!..

И монах при этих бессвязных словах благословлял пьяного широким крестом.

– Знаешь ли ты, что пишешь-то, – тянулся к нему пьяный, – я больше твоего понимаю. Пустынник. Пьяница!

Монах вскочил. И, потрясая в воздухе измятой бумагой, закричал ещё возбуждённей:

– Ана-фе-ма!.. Ана-фе-ма!..

Пьяный обратился к нам:

– Вы простите нас... Выпили... Мы вас не побеспокоим...

Пьяный придвинулся ко мне совсем близко и в упор вглядывался в меня странными, немигающими глазами.

– Какой же я вам судья? Пожалуйста, не беспокойтесь. Я вас нисколько не осуждаю.

– Вот благодарю! Сразу господина видно!.. А ты – ерунда!.. Пустынник... Какой ты пустынник!

Монах подбежал ко мне. В одной руке у него трепалась бумага, другой он судорожно крестил воздух и, нелепо гримасничая, приговаривал:

– Анафема! Анафема! Анафема!..

Повернулся и бросился на улицу.

Я посмотрел на о. Ивана. Он стоял бледный как полотно.

С улицы доносился крик монаха:

– Ворожи! Ворожи!.. Анафема!.. Уйди!.. Уйди!

Безобразная ругань и ещё чьи-то голоса.

– Этакое искушение... Спаси, Господи, – со слезами в голосе сказал о. Иван.

Я чувствовал, что о. Ивану до боли обидно, что я начинаю своё знакомство с пустынниками такой страшной сценой. Я сказал:

– Не надо так расстраиваться, отец Иван; ведь он – душевнобольной.

О. Иван посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом:

– Я не сужу его... Я знаю, что он больной... Да многие ли поверят этому? Скажут – пьяный! А называется пустынником. Может быть, и все они такие же. А как нам быть? Мы и убеждали его, и просили. С ним ведь проходит это – тогда он всё понимает... Доказывали ему, что нельзя с такой болезнью в пустыне жить. Нет! Не слушается...

На улице послышались шум, возня, крики. И через несколько минут к нам вбежал тот же монах, ещё какие-то люди и стражник.

– Я сидел... пил чай... Прибежал, изругал всех... Забрать его!..

Монах, видимо, ничего не понимал, что делалось вокруг него, и по-прежнему дико, бессвязно выкрикивал ругательства и благословлял стражника, который хватал его.

– Ворожи!.. Уйди!.. Анафема!.. Анафема!..

– Уйдёмте отсюда, – сказал я о. Ивану.

Он обрадовался и заторопился:

– Я и то хотел попросить вас. Не могу я больше видеть этого... Тяжко... Очень тяжко... И сам даже не знаю, почему так. Никогда так не было... Значит, зачем-нибудь надо, – в раздумье продолжал он, торопливо складывая вещи, – у подножья горы вон что увидели... Спаси, Господи... Этакое искушение... Видно, так Богу угодно...

Наш уход из духана похож был на бегство.

Мы шли молча и так скоро, как не шли и в начале дороги. А сзади всё ещё доносилось:

– Ворожи!.. Уйди!.. Анафема!..

Когда мы прошли с версту и всё стихло, и даже гора, под которой стоит духан, скрылась из виду, о. Иван сказал:

– Это вы верно сказали, что он – душевнобольной. В пустыне многие кончают так. Придёт неподготовленный, руководителя опытного нет – бросается на одно, на другое, начинает не в меру молиться, не в меру поститься... А дьявол тут как тут – собьёт, замотает, и человек погиб... Был один пустынник у нас. Пришёл и сразу начал с самых трудных подвигов: не ел, не спал, ночами молился... И вот начало ему казаться, что, когда он стоит на молитве, вся земля колеблется. Рассказал он об этом одному из братьев-пустынников. Тот говорит: "В прелесть это ты впадаешь. В искушение. В гордость! Мнишь себя подвижником: брось! Больше тебе есть да спать надо". Конечно, не послушался и сам в себе думает: "Это мне Господь знамение посылает за ревность мою да за подвиги. Все мне завидуют..." Дальше – больше. Представляться разные образы начали. Видит раз – стоит перед ним экипаж, запряжённый парой лошадей. Он будто бы садится и едет кататься. Потом пришёл в себя: оказывается, залез в колючки, искололся весь... Ну, говорит, теперь я вижу, кто это мне знамение посылает!..

– А этот монах, которого мы видели в духане, давно болен?

– Этот-то давно... Он, собственно говоря, и в пустыню к нам такой пришёл. Нас все осуждают: вот как ваши пустынники безобразничают. А чем мы виноваты? Он к нам из монастыря больной пришёл...

– Что такое он пишет на бумаге?

– Да так... Бессвязные слова... Ничего понять нельзя. Как говорит – так и пишет... Ну, я рад, что мы ушли. Так нехорошо было. Так смутило меня это – сам на себя удивляюсь. Не раз я видел его таким и никогда не чувствовал такой тяжести... Искушение...

– Где же теперь отдыхать будем?

– Перед самым подъёмом на гору. Там хорошо – никого нет. А к отцу Никифору успеем ещё.

Не доходя с версту до Ажар, мы свернули с шоссе и цельником, по высокой траве, подошли к узкой горной тропинке.

Прошли меньше полверсты, но сразу почувствовалось что-то другое: горная тишь охватила нас. И на шоссе было безлюдно и тихо. Но всё же веяло чем-то жилым. Здесь, у самой горы, на опушке леса, за густою стеной травы – всё стало иным: не слышно, как шумит Кодор, не видно дороги, по которой ходят и ездят люди, нет духанов, вьюченных лошадей, поселенческих хат.

Дикая сцена в духане встретила нас на рубеже между последним населённым местом и пустыней, где нет никого, кроме зверей, птиц, леса, безмолвных гор и нескольких странных людей, оставивших внизу всё и ушедших жить со зверями и птицами.

Недолго отдыхали мы с о. Иваном. Хотелось, несмотря на усталость, скорей идти дальше. Уйти совсем, чтобы даже самые смутные впечатления оставленного внизу мира исчезли окончательно.

Молча встали мы с о. Иваном и начали подыматься в гору...

VII. О. Никифор

Мы выходим на просторную, открытую поляну.

Я вглядываюсь. Келью посредине поляны видно ещё совершенно ясно: она похожа на небольшую, низенькую крестьянскую избу.

О. Иван показывает мне рукой на другой конец поляны и радостно говорит:

– А вон и отец Никифор! Слава Богу! Теперь, значит, всё хорошо будет. Я боялся, что он ушёл в церковь.

Быстрым, бодрым шагом навстречу нам шёл старик невысокого роста. Очень худой. С маленьким личиком и громадной белой бородой.

О. Иван представил меня:

– Вот наш московский гость, о котором говорил брат Сергий.

– Пожалуйте, пожалуйте, – совершенно молодым голосом быстро и звонко сказал о. Никифор.

Меня поразили его глаза, и даже, вернее, взгляд его. Он не смотрел прямо и пристально. А взглядывал искоса, боковым острым взглядом. Глаза у него очень большие, серые, светлые. И от этого странного бокового взгляда является почти физическое ощущение, что видит он дальше, чем обыкновенный человеческий глаз.

Я почувствовал сразу, что передо мной не просто "хороший человек", а какое-то явление высшего порядка.

И о. Сергий, и о. Иван очень понравились мне. Я видел в них людей, ушедших далеко в духовном отношении, понимал, что есть у них чему поучиться. Но тут было другое. И с о. Иваном, и с о. Сергием я всё же стоял на каком-то общем уровне: пусть они выше, я ниже, но мы величины соизмеримые. А здесь разница не качественная, а по самому существу. Просто совсем другое. Про о. Никифора нельзя сказать, что он "лучше" о. Ивана. Он не соизмерим ни с кем другим. Точно и я, и о. Сергий, и о. Иван – люди, а о. Никифор – некое существо иного порядка...

И было странно видеть, как он хлопочет с умывальником, с полотенцем, с чайником. Но и в этих мелочах было что-то особенное, и отношение к его словам, часто шутливым, тоже особенное...

Он подавал своё грубое полотенце и на мои слова "Спасибо, у меня в сумке есть своё..." возражал:

– Уйдёте, будете своим утираться. А здесь моим утирайтесь.

И в тоне, и в лице его было что-то такое, отчего сразу становилось ясно, что надо делать так, как он говорит.

Вначале несколько раз на такие мелочи я как-то по инерции возражал ему. Он окидывал меня своим боковым острым взглядом и сейчас же соглашался:

– Хорошо, хорошо... Как лучше! Делайте, как лучше!..

Пока мы приводились в порядок, о. Иван рассказывал о. Никифору о встрече в духане с больным монахом.

– Вы сказали, что он душевнобольной? – обратился ко мне о. Никифор.

– Да. Я в этом уверен.

– Очень рад такому гостю, – неожиданно, скороговоркой бросил мне о. Никифор.

Ушёл к себе в келью. Принёс хлеб. Поставил на стол посуду и подошёл ко мне.

– Вы знаете, – сказал о. Никифор, – в монастыре, может быть, и больше душевнобольных, да их не видно, а в пустыне видно. В пустыне всё делается видно. Здесь на виду стоим. На горе! Там и то и другое незаметно может быть, а здесь какой ни на есть, а должен быть конец: или спасёшься, или погибнешь. Здесь человек неузнанным не проживёт.

О. Никифор говорил очень складно, ясным, молодым голосом. Но в словах его было ещё что-то другое, какая-то особенная убедительность. Не возникало даже тени сомнения или попытки не соглашаться. Как будто бы то, что говорил о. Никифор, было не какое-либо "его мнение", а "то самое", "наверное" – и это надо было не обсуждать, а просто слушать.

–––––

До поздней ночи просидели мы на поляне с о. Никифором.

Кругом чёрной стеной стоял лес. Острые зубцы вырисовывались на светлом, звёздном небе. По всей поляне, точно восковые свечи, вспыхивали и гасли летающие светляки. Я видел их и раньше на Кавказе, но никогда не мог представить себе такого количества. Тысячи, тысячи таких огней горело в лесу. И откуда-то издали несся странный тревожный звук: "У-гу!.. Угу-гу!.." Точно где-то далеко-далеко звал к себе человеческий голос.

Это кричал филин.

О. Никифор говорил тише. Наклонялся близко ко мне. Глаза его и в темноте были всё такие же острые и ясные. Белую бороду ветер отдувал в сторону, и весь он казался сказочным лесным дедушкой...

– Я в миру скверно жил, – говорил о. Никифор – а о пустыне с самого детства думал. Тут таинство. Вы послушайте-ка, милый братец. Был я приказчиком галантерейного магазина. Потом сам хозяином стал. Богато жил. Жена была хорошая, тихая... А я жил очень скверно. Всё, что в голову приходило, то и делал, точно узнать хотел, что из этого выйдет. Мать у меня была. Она говорила мне: "И день, и ночь о тебе молюсь, а ты всё живёшь по-прежнему". Я просил: "Не бросай, ещё молись". Жена померла скоро. И стал я чувствовать: пока от денег не освобожусь, ничего не выйдет. А отдать их сил нет. И стал я сам себя обманывать: вместо того, чтобы просто отдать, – мотать их. Решил всё извести! Извёл. И вижу тогда, что могу. Но всё ещё связан был.

Только когда к Новому Афону подъезжать стал, почувствовал, что освобождаюсь. Долго на Новом Афоне жил, а сам всё о пустыне думал. Терпел, терпел. Нет, вижу, надо идти... И ушёл... И вот какое таинство! Едва не погиб в пустыне. Рассудка было лишился.

О. Никифор отвернулся и долго смотрел в темноту.

– Как же это случилось, отец Никифор? – спросил я.

О. Никифор молчал.

О. Иван тихо сказал:

– Не так молился...

– Как случилось? – снова начал о. Никифор. – Не так молился. Десять лет жил – и всё не так. Едва не погиб. Бога в зрительном образе представлял. Молюсь и вижу на небе Господа Иисуса Христа одесную. Думаю, ему кланяюсь. А это – демон. Этакое таинство. Братия указывала мне: не надо так молиться. Слова эти, аки копьё, сердце поражали, обозлюсь – уйду. И опять молюсь по-своему. Теперь я дар имею: как войду в церковь, вижу, кто из братии так молится... И ведь таинство какое, милый братец! Молюсь, бывало, вижу зрительно пред собой самого Господа. Устанет ум смотреть, хочу его оттуда назад свести, а демон новую картину открывает, полчище ангелов. Опять интересно для ума – опять смотрю... Хочу оторваться – опять новое является... До того измучился, чувствую, ещё немного – и ум сам пойдёт туда и как бы отделится от меня, и я тогда сойду с ума. Приходит один монах, и я говорю ему: "Сегодня или завтра я с ума сойду". – "Да что ты, отец, ни из чего этого не видно". – "Не видно, потому что это таинство. А мне самому видно". Сам уж и бороться не могу. Что же, думаю? Господи, пощади создание Своё!.. Вечером прочёл я вечерню, лег спать. Ночью встал акафист читать. И вот таинство, милый братец; чувствую, как сама благодать входит в меня. Читать не могу. Стою недвижим. Дух овладевает плотью... Чувствую – всё переродилось. Всё стало живое. И такая тишина и мир, что передать не могу. И слышу: "Ищи в сердце!" Тут я всё понял. Стал благодарить Господа... Пощадил создание Своё. Слава Тебе, Господи... Другим человеком стал. И тогда я пошёл! То есть, как пошёл? Летел! Не то чтобы я представлял себе, что лечу, а прямо не знаю, что со мной делается: лечу как стрела, и каждый день всё новое, всё новое открывается, и главное, чувства все – живые. Так длилось года четыре. А уж как дьявол старался в это время. Я чувствовал его приближение издали. А придёт – подойти боится. Видит, что я могу не пустить его... Теперь опять трудное время наступает для меня. Помоги, Господи! Надо мне безмолвие. Как ушёл из Драндской пустыни, так и стал на одной точке. Не двигаюсь...

– Почему же вы ушли из Драндской пустыни?

– Испугался! – неожиданно ответил о. Никифор.

– То есть, как испугались?

– Разбойников испугался. Придут, отнимут всё – и нужное, и ненужное – это я, ничего, терпел. Но потом бить начали – не вынес! Бывало, встанешь на молитву, а сам думаешь: вот-вот сейчас придут разбойники. И молиться не можешь. Один раз стою на молитве, входит человек и спрашивает: "Корову не видел?" – "Нет! Какая же здесь может быть корова!" – "Выходи, говорит, выходи из кельи". Взял меня за руку и тянет. Иду за ним – смотрю: у стены двое ещё притаились; как вышел я, прямо ко мне бросились. Приставили кинжал острием к сердцу. Не боялся нисколько, только об отдании живота думал: "Господи, пощади создание Своё!" – "Деньги, говорит!" – "Нет, говорю, какие же у нас деньги!" Поискал-поискал – нашёл две копейки. Дал. Взяли! Один только обозлился, ударил по щеке кинжалом, не острием. Другой взял вот так рукой за щеку, посмотрел, не разрезал ли. "Нет, говорю, ничего, не разрезал". Грозит мне: "Никому не сказывай!" – "Не скажу..."

А один раз умалишённый пришёл. Этот не грабить, а так. Да буйный. Ударил меня в грудь концом палки. Палка была крепкая, из пальмы. Сжался я весь в угол. Ну, думаю, если ещё раз ударит – конец! Господи, пощади создание Своё! Нет, не тронул больше. Один брат со мной жил. На него бросился. Так ему все зубы выбил. Кровь изо рта льётся. Я говорю: "Господи, да не бей ты его. Что же ты делаешь!" Ушёл, слава Тебе, Господи. Оставил... Да... Много всего было...

– Отец Никифор, – сказал о. Иван, – а ведь им отдохнуть нужно.

– Да-да... С дороги надо отдохнуть, – заторопился о. Никифор. – Что же это я. Пойдём, отец Иван, проводим.

До кельи о. Герасима, где я должен был ночевать, дорога идёт лесом. На поляне казалось светлее от звёздного неба, а в лесу совсем темно. О. Никифор просит меня дать ему понести мою сумку.

– Нет-нет, я сам. Что вы, отец Никифор.

– Ведь вы крутых косогоров боитесь?

– Боюсь.

– Там косогор будет – вы с сумкой не пройдёте.

Я отдаю её.

И когда сумка уже в руках о. Никифора, он тихонечко смеётся и говорит:

– Я пошутил, косогора не будет.

Келья о. Герасима, которую он бросил и сам ушёл строиться на другие горы, поближе к монастырю, имеет жилой вид. На столе стоит чашка, восковая свеча. На гвозде висят полукафтанье и чётки.

– Вам будет покойно здесь. Спите с Богом, – говорит о. Иван.

Прощаемся. Уж совсем перед тем, как уходить, о. Никифор говорит мне:

– Об отце Иларионе и о монастыре я вам вот что скажу: был он здесь. Были и другие братья. Внизу, под горой. Много спорили. И вот, когда я ушёл от них и поднялся к себе на гору, вдруг увидел перед собой на одно мгновение – аки молния блеснула – воина. И сказал воин: "Поздно строить монастыри!" Ну, спаси, Господи, отдыхайте.

Он по-светски подал мне руку.

– Утром я разбужу вас, – сказал о. Иван.

Будить меня не пришлось.

Когда я встал и вышел из кельи, солнце ещё не поднялось из-за гор и утренний туман дымился над дальним лесом.

Поляна, на которой стоит келья о. Герасима, гораздо меньше, чем у о. Никифора. Лес придвинулся совсем близко: с одной стороны кельи – поднимаясь в гору, с другой – спускаясь уступами. Около кельи разбит небольшой огород. Посажены картофель и несколько кустов фасоли. Из-за леса поднимается хребет снежных гор, и общее впечатление от всего совсем иное, чем у о. Никифора. Там весёлое, открытое, ровное место. Здесь – глухое, замкнутое, одинокое... Зелень густая, тёмная. И келья хоть и больше, чем у о. Никифора, но неуютная, почти враждебная.

Когда пришёл о. Иван, я сказал ему о своих впечатлениях. Он согласился со мной, но прибавил:

– А я не люблю открытых полян. Такие места нравятся мне больше.

Снова, по той же тропе, что и вчера ночью, пошли мы к о. Никифору. Недалеко от кельи – колодец. Стоит крест. Земля чёрная, холодная от сырости. В лесу глубокая тень. Травы мало. Сухие листья лежат, как перина, и нога тонет в них.

Чем ближе к поляне о. Никифора, тем выше и реже становится лес. Светлеет. На открытых местах яркими пятнами выбивается зелёная трава.

На самом краю поляны о. Никифора стоит маленькая-маленькая копна сена, аккуратно покрытая навесом от дождя.

– Зачем это сено отцу Никифору? – спрашиваю я о. Ивана.

О. Иван улыбается.

– Продаёт.

– Продаёт? Да кому же оно здесь нужно?

– Поселенцам.

– Как же они берут его отсюда?

– Да отец Никифор на себе носит.

– С горы?

– Да. Так по охапке и носит.

– За сколько же продаёт он это сено?

– За три рубля с доставкой, – смеётся о. Иван. – Поляна хорошая, – прибавляет он, видимо, любуясь открывшимся видом.

Действительно, поляна хорошая!

Ровный зелёный скошенный луг. Маленькая келья. Огородик около неё. А по краям такой славный смешанный лес: тут и дуб, и липа, и сосна. Дальних гор не видно, и, если забыть дорогу к о. Никифору в гору и безлюдье кругом, можно подумать, что это не келья пустынника, а приветливая лесная сторожка.

О. Никифор ждёт нас у кельи.

Подходим.

Я спрашиваю о. Никифора, можно ли его снять.

Он улыбается и говорит:

– Что же выйдет? Келья, а около неё старик-пустынник: само дело велит сняться!

Я снова рассматриваю его. И снова, теперь уже при дневном освещении, он производит на меня впечатление не человека, а лесного дедушки. Снова поражают глаза его, острый боковой взгляд. И непередаваемое, почти физическое ощущение, что взгляд этот видит самое сокровенное в душе.

На столе уже расставлены стаканы, стоит чайник с кипятком, нарезан хлеб, и в большой чашке дымится вареный картофель.

О. Иван читает молитву. Громко, отчётливо. О. Никифор делает "возглас" шёпотом, точно вздыхает, слышны только отдельные слова:

– Молитвами святых отец наших... Господи... помилуй нас...

Садимся за стол, и о. Никифор начинает угощать нас. Сегодня разговенье: первый день после Петровского поста. О. Иван принёс из монастыря в подарок о. Никифору рыбу-кутум. У меня с собой сыр и консервы. О. Никифор пробует всё охотно, ест и хвалит:

– Такого сыру никогда не ел!.. Рыба-то необыкновенная какая-то...

Меня он уговаривает:

– Вы мало едите. Вам больше надо есть. Дорога трудная впереди.

О. Иван вспоминает, как побывал у пустынников один иеромонах и потом осуждал их:

– Ничего особенного в них нет. Едят по два раза в день.

О. Никифор слушает внимательно и очень серьёзно говорит:

– Так и надо. Мы не можем слишком сильно поститься. Господь от человека требует не голода, а подвига. Подвиг – это то, что может человек сделать самого большого по своим силам, а остальное по благодати. Силы наши теперь слабые, и подвигов больших Господь с нас не требует. Я пробовал сильно поститься. И вижу, что не могу. Истощаюсь – нет сил молиться как надо. Однажды так ослаб от поста – встать правила прочесть не могу. Господи, думаю, пощади создание Своё. И слышу в сердце: не вставай – лежи, пока поправишься. Так Богу угодно...

После чая о. Никифор и о. Иван предложили пойти гулять.

– Покажем вам наш лес, – сказал о. Никифор.

Мы спустились немного вниз и пошли некрутым косогором, без тропы, прямо по лесу, по мягким прошлогодним листьям. Дошли до маленькой кельи о. Никодима. Посидели около неё. И снова вошли в лес. Спустились ещё ниже, до глубокого, глухо заросшего оврага. Через овраг перекинут мост: громадная пихта с густыми, теперь полусгнившими ветвями.

– Этому мосту, – сказал о. Иван, – лет пятнадцать будет. Рубил пустынник дерево, а оно не вниз упало, а поперёк оврага. Приделал он перила, обрубил с одного боку ветви, и вышел мост.

Это место одно из самых красивых в лесу о. Никифора. А в общем весь лес напоминает среднюю полосу России. Не очень высокие дубы, липа, вяз, орешник. Открытые поляны. Тёмные, поросшие густой зарослью овраги. Пахнет грибами, прелыми опавшими листьями и какой-то травой, напоминающей нашу мяту.

Мы идём всё по новым местам. Но, к удивлению моему, выходим к тому же месту, откуда вошли: по этим горам и оврагам совершенно теряешь направление.

Солнце стоит высоко. Поляна о. Никифора залита ярким светом. Меня снова тянет в лес.

– Я пойду похожу, отец Никифор.

– Идите, идите. К четырём часам ждать вас будем: слушать вечерню.

VIII. Вечерня. – "Таинства". – Ночь.

Мы пили чай и разговаривали с о. Никифором не в келье, а на маленькой терраске сбоку кельи. Такие терраски делают себе все пустынники, главным образом, для зимы, когда так заносит снегом, что никуда, кроме как на эту терраску, нельзя выйти.

Теперь о. Никифор попросил в самую келью.

Внутри она гораздо меньше, чем кажется снаружи, да ещё перегорожена надвое, так что каморки крохотные. Из первой каморки во вторую, где стоит аналой и угол завешен иконами, – низенькая дверь. На двери надпись крупными буквами: "Имей в уме и сердце всегда молитву: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго".

О. Иван встаёт за аналой. Справа, около окна – о. Никифор. У стены, ближе к двери – я. Мы почти касаемся друг друга. В маленькое окно виден край ярко освещённой поляны, а в келье полумрак, точно поздним вечером. Вся келья почему-то похожа на тёмную, старую икону. И пахнет так же: кипарисом, ладаном и воском.

О. Иван читал по-монашески, не возвышая и не понижая голоса, не придавая словам никакого выражения. Это по-церковному и в высшей степени мудро, потому что всякое своё выражение делало бы чтение его личным, человеческим, а теперь оно было простой формой и потому по содержанию легче могло стать нашим общим.

О. Никифор часто кланялся глубоким, медленным поклоном. Стоял строгий, сосредоточенный.

Мир остался где-то далеко, как внешнее, чуждое нам. На вершине горы, в маленькой "кипарисовой" келье, у едва мерцающей лампадки мы становимся единой душой и касаемся иного мира, невидимого, Божьего...

– Свете тихий... – запел о. Иван также по-монастырски, почти на одной ноте.

И о. Никифор подпевал ему тихим голосом, похожим на вздох:

– ...святыя славы Безсмертнаго Отца Небеснаго... Святаго Блаженнаго, Иисусе Христе... Пришедше на запад солнца... видевше свет вечерний... поем Отца, Сына и Святаго Духа, Бога...

К горлу подступает незнакомое чувство не то восторга, не то умиления, но, во всяком случае, какого-то большого и нового для меня счастья.

Я сознавал ясно: это не моё, не мною достигнутое состояние, не мне открытое. Как будто бы вошёл я в чужое святая святых и подсмотрел то, что мне не принадлежало. Но это "святое" на одно мгновение коснулось и меня.

Когда после вечерни мы вышли из кельи, мне всё время, до самого позднего вечера, казалось, что служба ещё идёт, что каждое наше движение, каждый наш шаг, каждое наше слово имеет какое-то отношение к службе, является как бы продолжением её, и потому невольно хотелось говорить тихо, благоговейно, серьёзно.

О. Никифор сказал мне:

– Когда пойдёте в свою келью, я пойду с вами... Мне надо нечто сказать вам.

В другое время я удивился бы этой фразе. Теперь принял её так, как будто бы ждал, что она будет сказана. И просто ответил:

– Хорошо.

–––––

То, что сказал мне о. Никифор, не было проповедью. Нельзя назвать и исповедью.

Он пришёл ко мне, сел за маленький столик, который стоял около койки, и начал так:

– Мне надо сказать вам, милый братец, о неких таинствах духовной жизни. Вы простите меня, ради Христа.

С первой же встречи с о. Никифором, вечером, на поляне, у меня было какое-то смутное, но неотступное чувство, что о. Никифор страшно близок к тем переживаниям, которые по-церковному принято рассматривать как общение с личными началами потустороннего мира: "бесами", "демонами" и т. д. В улыбке, во взгляде, даже в голосе о. Никифора было что-то неуловимое, но всё время заставляющее ставить его в какую-то личную связь с этой мистической областью потусторонней жизни.

Теперь этот вечер и странная речь его вполне подтвердили моё неясное чувство.

– Вот какое таинство, милый братец: часто я вижу бесов... Призраками, вроде как тень в лунную ночь. Особенно сильно действуют они от одиннадцати до часу ночи. Громадная какая-то работа у них совершается в это время. В эти часы труднее всего молиться. Зато, если преодолеешь тяжесть душевную, особенно хорошо чувствуется: тишина, благодать, всё живое! Первый раз увидел я их во время чтения акафиста. Как раз после того как, рассказывал я вам, спас меня Господь от безумия и открыл, что не так молюсь... Долго перед этим голос их слышал. Как встану на молитву, слышу, шепчет на левое ухо – на правое не смеет! Прислушиваюсь к шёпоту и в рассеяние прихожу – молиться не могу. А тут увидел их вовне: стоят два беса. Третий, чувствую, внутри меня есть, постоянный. Один бес говорит другому: "Входи в него". А тот отвечает: "Не могу". Значит, Господь по благодати власть мне в то время над ними дал; иной раз слышишь – говорит тебе бес: "Разбей чайник!" А я уж могу ответить: "Нет, не разобью! Ну, а дальше что?" И он скрываться не может – говорит всё по порядку, пока не признается и в том, зачем пришёл. Этакое таинство! И ведь всё это в разуме, и всё живое!

Было со мной вот ещё какое таинство, милый братец: вижу я, будто бы предо мной область тьмы. И сам я стою в этой тьме, а область света за большою высокою стеною, и я знаю, что там область света. Часто виделось мне это, и каждый раз хочу и не могу перейти через стену. Потом открыл Господь: бес мешает! После того как победил я его и перестал он на левое ухо шептать, я всё-таки не поверил, что вовсе он оставил меня. Не может, думаю, быть. И правда, стал замечать: начнёшь молиться, а он вон где шепчет и отсюда на ум действует!

О. Никифор показал рукой, откуда шепчет бес: область ниже сердца.

– Стал внутрь умом обращаться, чтобы посмотреть, что есть в сердце, – не пускает! Как напрягусь – боль в этом месте нестерпимая, – опять показал он на прежнее место, – опять ум назад возвращаю. Своих сил бороться не хватает. Молюсь: Господи, пощади создание Своё!.. И вот открылось таинство. Что бы вы думали? Точно покрывало с сердца спало, и обратились у меня глаза внутрь, и увидел я сердце таким, какое оно есть: маленькое-маленькое, а посреди его вижу змея, тоже маленького. Пока страсти спокойны, стоишь на молитве, и змей спокойно лежит, будто бы неживой, не шелохнётся; как страсти просыпаются, так и он шевелится. Господи, помози! Стал молиться. Долгое время так всё шло. Только однажды смотрю – нет в сердце змея! Неужто, думаю, совсем ушёл? Да нет! Чувствую, что во мне, а в сердце не вижу. Молюсь Господу. И было мне откровение этого таинства: смотрю раз и вижу его ниже сердца! Только не маленький он, как раньше, а громадный... Из сердца вышел и ниже стал жить. Смотрю – ужасаюсь! И вот вижу: просовывает он голову, открывается пасть и берёт из моего сердца нечто. И тут же разом почувствовал я, что стал пустой. Что же бы вы думали? Силу души это он взял!.. Господи, пощади создание Своё!.. Долгое время опять прошло. И вот опять вижу – нет его. И всё-таки по-прежнему чувствую в себе. Увидел новое таинство: он спустился ещё ниже и стал ещё больше! Душа человеческая беспредельна, а силы змея спускаться ниже имеют предел, потому его и можно из себя изгнать. Помог Господь! И когда снова не видно его стало, ушёл из души совсем!

Увидал я тогда новое таинство: будто бы в сердце растёт дерево... Вижу ясно, очима, не то что в рассуждении, а образно, вот так, как будто бы тут перед нами, – дерево растёт. Только дерево это в сердце. И много у этого дерева ветвей. Вижу – сходит в сердце огонь Божества и попаляет ветви, и чем больше сжигает их, тем мне свободнее и легче. Догорели ветви до корня, и огонь прекратился, а корни остались. И думаю: почему Господь не попалил корни?.. Господи, пощади создание Своё!.. Попали и корни!.. И слышу: за них ещё надо поработать. И всё это в разуме, и всё живое! И понял я, что, если корней не будет, успокоишься и погибнешь. Понял я это, милый братец, и такую благодать ощутил в сердце, что и передать не могу. В это время такое испытываешь блаженство, что кости точно тают. И человек отдельно ощущает душу и тело. Тело аки одежда делается... И на душе тоже одежда есть, но тонкая, сказать, как бы папиросная бумага... Всё сие по милости Божией открывается... по благодати...

Я бесов теперь никак не боюсь. Всегда чувствую издали ещё, что идут они. И только молюсь: помози, Господи!.. Идут они... – как-то странно повторил о. Никифор и встал.

– Ключи от рая даны апостолам, – сказал о. Никифор, глядя на меня пристально своими светлыми громадными глазами, – потому всякий, кто хощет, может спастись. В раю, милый, всё живое и единый дух. А ключи от ада у Самого Господа, потому без Его соизволения не может душа в ад быть заключена.

Теперь я пойду. Спите покойно. Может быть, я лишнее что сказал – простите...

–––––

Я остался один.

Последние слова о. Никифора и фраза его "они идут..." почему-то особенно врезались в моё сознание.

Я стал укладываться спать. Пошёл запер дверь. Отворил окно. Прочёл надпись карандашом над койкой: "Кто азм! Господи?"... Поправил восковую свечу. И во всех своих движениях чувствовал странную машинальность. Как будто бы это делал кто-то другой, а я думал об о. Никифоре.

Лег на узкую койку из двух досок. Потушил огонь...

Слова "они идут", засевшие в мой мозг, мало-помалу начали вызывать сначала неясное, а потом всё более и более определённое чувство страха.

Я стал прислушиваться.

И вдруг почувствовал, как от меня в темноту, за стены кельи, протягиваются какие-то невидимые нити и по ним передаётся мне что-то до ужаса безобразное, невыносимо страшное, что двигается к моей келье и от чего нельзя ни уйти, ни спастись...

Я лежал не двигаясь. Не в силах был поднять руку, чтобы зажечь свечу.

Из оврага, припав к земле, крадётся к моей келье тот сумасшедший монах, которого мы встретили в духане. Я не вижу его глазами – галлюцинации не было, но было какое-то особенное ощущение, представляющее всё с подробностями не менее реальными, чем зрительные образы.

У монаха почти такое же лицо, как и у того, которого я видел. Но это не человек. Всё человеческое отпало, и осталось какое-то непередаваемое, отвратительное уродство. Отчётливо мелькнуло в моём мозгу: это бес сумасшествия... В это время далеко в лесу закричал филин: "У-гу!.. у-гу-гу!.." Монах почему-то совсем припал к земле и остановился. Опять стало тихо. И монах медленно стал придвигаться к келье. Он недалеко. Почти на краю поляны. Если он доползёт до кельи и постучит в дверь – я сойду с ума от ужаса и буду кричать: "Уйди... уйди... ворожи... анафема..." Я стискиваю рукой койку и делаю страшное усилие, чтобы не дать монаху двигаться дальше. Я чувствую, что это почему-то в моей власти.

Явственно слышу голос о. Никифора:

– Господи, пощади создание Своё...

Монах колеблется в темноте, делается тусклым, бессильным, расплывается в серой мгле, и я больше не вижу его.

Хочу приподнять руку, чтобы зажечь свечу, и не могу. Оглядываю келью. Вижу в окно крупные, чистые звёзды, почти в полной темноте бледный контур аналоя и большую икону в углу.

Страх не проходит. Смотрю на запертую дверь и всё жду, мучительно жду чего-то...

И вот отворяется дверь, и что-то маленькое, бледное, неясное в темноте входит в комнату...

Я всматриваюсь до холодных слёз на глазах и начинаю различать около двери какое-то подобие ребёнка. Мало-помалу вся его фигура отчётливо, точно освещённая изнутри, вырисовывается на чёрном фоне... Да, это ребёнок. Без одежды. На хилых, изогнутых ножках. Но лицо старое, обвислое, гадкое и страшное.

Стоит, не шевелится, и только круглые неподвижные глаза смотрят на меня в упор.

И опять я напрягаю все силы, чтобы оттолкнуть его прочь от себя. ещё одно мгновение. Он шевельнётся. Скажет слово. И я потеряю власть над своим рассудком. Закричу дико, как кричит чей-то голос в лесу, и брошусь вон из кельи.

И опять так же неожиданно и отчётливо о. Никифор произносит:

– Помози, Господи...

Я лежу в страшном изнеможении. Исчез ребёнок. Исчез страх. Я так устал, что вообще, кажется, не способен ни на какое чувство.

. . . . . . .

На следующее утро я рассказал обо всём о. Никифору и о. Ивану.

О. Никифор долго соображал что-то и потом сказал:

– Большое таинство, милый братец... Вы знаете, они даже в церковь приходят. Один иеромонах на Новом Афоне рассказывал мне. Стоит он раз за всенощной в соборе. И видит: подходит впереди его один послушник к другому. Хватает за волосы и начинает бить. Иеромонах хотел крикнуть на всю церковь: "Перестаньте, не деритесь, с ума вы сошли!" Но почему-то, говорит, сдержался. А как сдержался – всё исчезло. Что бы вы думали? Никаких послушников и не было. Они, бесы, это во образе ему явились, чтобы закричал он среди службы как помешанный. Да и впрямь за помешанного сочли бы.

О. Иван, видя, что я очень расстроен, по обыкновению, поспешил ободрить меня:

– Ничего нет удивительного. Страхование и мы испытываем часто. Особое искушение посылается нам... Такой внезапный страх ночью нападает, что хоть беги на край света... А тут, без привычки, одни в лесу, да ещё в духане душевнобольной произвёл на вас тяжёлое впечатление – вот и испугались. Эту ночь надо мне в вашей келье лечь.

– Конечно, – согласился и о. Никифор. – Надо как лучше сделать, как лучше!..

IX. О. Вениамин

На следующий день к о. Никифору пришли два пустынника – о. Вениамин и схимонах Трифиллий. Они принесли ему сухари в двух мешках, весом приблизительно по пуду.

Отцу Трифиллию было по пути. Он живёт на этой же горе, с версту от о. Никифора. О. Вениамин издалека, с Брамбских гор, на которых живут о. Иван и о. Сергий.

О. Трифиллий скоро ушёл. Я не застал его. А о. Вениамин остался ночевать, чтобы утром вместе с нами зайти в гости к о. Трифиллию и потом уже отправиться к себе, на Брамбу.

О. Вениамин высокого роста. Большой, чёрный, неуклюжий. Но глаза и улыбка у него, как у ребёнка. И вообще во всём облике какая-то странная смесь силы и беспомощности, грубой прямоты и детской наивности.

Здесь от о. Вениамина я узнал довольно неприятную новость: пока о. Иван дожидался меня в Драндском монастыре, оттуда ушли в Ажары два молодых пустынника и всюду разнесли нелепый слух обо мне, пущенный о. Иларионом, что будто бы я "член Государственной думы".

– У нас, среди пустынников, большое смущение, – сказал о. Вениамин. Голос и тон у него были грубоваты, но глаза смотрели по-детски доверчиво и ласково. – Одни говорят, что будто бы вы член Думы, другие – что будто бы вас великая княгиня прислала, а некоторые боятся, что вы от лесного ведомства и донесёте, чтобы нас с гор прогнали. Один пустынник говорил мне: "Дранку я для кельи нарубил, как теперь быть?" Совсем испугался! Больше оттого смущаются, зачем, думают, из Москвы в такие дикие и пустынные места человеку ехать? Люди мы убогие, немощные, что на нас смотреть?

О. Иван поспешно вступился:

– Праздные всё это разговоры у них. Не наше дело, зачем к нам человек приходит.

– Да я ничего не говорю, – сконфузился о. Вениамин, – я только рассказываю. Вчера с гор многие поговеть пришли. И все об этом толковали. Очень смущаются. Особенно как узнали, что вы снимать будете, – совсем застыдившись, признался о. Вениамин.

– Откуда же они узнали? – удивился я.

– Вперёд вас пустынник один из монастыря пришёл.

Все это было ужасно неприятно! О. Иван утешал меня:

– Те, у кого мы будем, не смутятся!

Весь вечер прошёл у нас в разговорах о монастыре о. Илариона.

– Без своей церкви, – говорил о. Вениамин, – нам плохо, совсем плохо!.. Я о себе скажу: если долго Святых Тайн не причащаюсь – помыслы покою не дают. А соберёшься в церковь – другая беда! Здесь, в Ажарской церкви – поселенцы... приходится женский пол видеть. Соберёшься в монастырь – дорога дальняя, миром идёшь, чего-чего только не наслушаешься, чего не насмотришься. Пока дойдёшь до монастыря, в рассеяние впадаешь, совсем разобьёшься... Насилу справишься, чтобы причаститься достойно. Назад, в горы, опять миром идёшь, фразы разные слышишь, женщин видишь... Вернёшься в келью, как больной делаешься. Бьёшься, бьёшься, чтобы себя собрать... Вот потому-то мы и дали отцу Илариону свои подписи. Нам монастырь не нужен, нам хотелось бы разрешение получить жить в казённых лесах, чтобы, значит, не гнали нас и чтобы была у нас церковь, куда бы нам ходить причащаться и исповедоваться.

– Да, но ведь отец Иларион хлопочет не о церкви, а о монастыре.

– Он нам сказал, что монастырь особый будет, пустыннический... Теперь-то мы и сами видим, что ошиблись... Да не знаем уж, как помочь беде...

– Об этом и надо думать сейчас! – энергично вставил о. Иван.

– Это так, – согласился о. Вениамин.

– Так, так, – согласился и о. Никифор.

– Все нас назовут глупыми, – продолжал о. Иван. – Из монастыря ушли, а сами просим разрешить монастырь строить. Как же не глупые? Теперь надо о том говорить, нельзя ли приостановить всё это дело и как?

Последний вопрос о. Иван задал, обращаясь ко мне.

Я ответил:

– По-моему, остановить трудно. Отец Иларион подал прошение с вашими подписями. И у разных влиятельных лиц побывал. Как же теперь всё остановить сразу? Бумаги идут по разным инстанциям своим порядком, и остановить их мог бы только сам отец Иларион. Но захочет ли он?

Все в один голос ответили:

– Ни за что! Он так ухватился за это дело, что и силой не заставишь...

О. Вениамин всё время качал головой, как будто бы только сейчас вполне ясно понял, какая путаница получается со всеми этими ходатайствами о. Илариона.

Он так и сказал:

– Мы думали: дадим подписи, пусть хлопочет, как знает. Мы его не выбирали. Сам он приходил к нам: подпишитесь да подпишитесь. Своя, говорит, церковь будет и земля – ну, Бог с тобой, хлопочи! И подписались. Что же теперь будет? – наивно и беспомощно обратился ко мне о. Вениамин.

– Лучшее, на что вы можете рассчитывать, – это на то, что монастырь не разрешат и всё дело этим кончится. В худшем случае, если монастырь разрешат, положение создаётся крайне тяжёлое. Вам предложат переселиться в монастырь, о котором вы сами просили, и, скорей всего, воспретят жить здесь. Вам скажут: теперь у вас есть, где жить, – монастырь, о котором вы сами хлопотали, уходите отсюда! Но этого мало. Ваш уход из монастыря в пустыню получит совершенно новое освещение. Всякий подумает: они ушли из монастырей, потому что сочли их плохими. Теперь выстроили свой, хороший. И ушли из пустыни назад.

О. Вениамин всплеснул своими громадными руками и схватился за голову:

– Да нет же, нет! Не потому мы в пустыню шли, что монастыри плохи! Никого мы не судим. Мы, может быть, хуже всех! Нам безмолвие желалось иметь. Наш путь спасения не монастырский – оттого и ушли. Мы почти все ещё до монастыря о пустыне мечтали...

– И никак нельзя этому помочь? – почти сурово спросил о. Иван.

– Я вам одно могу посоветовать: подействуйте на отца Илариона. Пусть он, по крайней мере, не продолжает своих хлопот. Сделанного не воротишь, но вот он снова собирается в Москву по разным высокопоставленным лицам – обратитесь к нему с просьбой оставить всё это дело в покое.

И опять все в один голос сказали:

– Никогда не оставит!

– Вот до чего ослеплён он этою страстью, – сказал о. Никифор, – приходил тут ещё один пустынник из Адлера же, тоже хлопотать хотел и просил у нас подписи. Мы, разумеется, сказали: подписались уже, будет с нас. Прослышал отец Иларион, что к нам за подписями приходили и что мы, будто бы, подписывались. Явился сюда. "Был, говорит, у вас брат такой-то?" – "Был, говорим". – "Давали ему подписи?" – "Нет, говорим, не давали". Так что бы вы думали: не поверил! Истинный Бог! Я и говорю ему: "Да как тебе не стыдно! Что же я, обманывать тебя стану? Что я, маленький мальчик: сегодня одному подпись дал, завтра – другому. А если бы и дал, неужто бы побоялся сказать прямо?" Такая страсть овладела им – не верит. Боится, что из рук его дело вырвут. Сходил куда-то – должно быть, на те горы. Узнал, верно, и там, что не подписывались. Пришёл опять сюда. "Прости, говорит, теперь я тебе верю..."

– Вы можете заставить его прекратить эти хлопоты. Напишите ему, что, если он не перестанет, вы официально потребуете назад свои подписи.

– Вражда между братией пойдёт, – сказал о. Вениамин. – Лучше помимо отца Илариона просить владыку дать антиминс и разрешить иеромонаху-пустыннику служить в келье. Нам больше ничего не надо. Чтобы в церковь ходить, не спускаясь с гор... Не общаться с миром... И главное – не видеть женщин...

На этом разговор наш кончился.

Когда я стал прощаться, о. Вениамин взял мою руку обеими своими громадными руками, мохнатыми, как у медведя, сжал её, пригибая к земле, и сказал:

– Вы простите меня... Я – человек грубый... невежественный...

Я понял, что он просит прощения за то, что и его, очевидно, немного смутили разные слухи обо мне, и он тоже заподозревал, что я хочу сделать пустынникам какое-то зло как представитель Думы или лесного ведомства.

– Что вы, отец Вениамин, – сказал я, – Христос с вами. Разве мне судить вас!

О. Вениамин всё не выпускал мою руку, бережно, видимо, боясь раздавить, жал её и смущённо-застенчиво повторял:

– Я грубый... невежественный... простите...

X. "Помещик"

На следующий день утром мы пошли к пустыннику схимонаху Трифиллию.

О. Никифору почему-то не хотелось идти, но о. Иван настойчиво уговаривал, и он в конце концов пошёл.

У о. Вениамина на спине большая серая сумка. Точно горб.

– Поспеете засветло дойти? – спрашиваю я его.

– Поспею! Ведь я налегке!

Дорога к о. Трифиллию лесом. Утро пасмурное. На траве и деревьях роса. В лесу темно и прохладно, как вечером.

О. Никифор, о. Иван и о. Вениамин разговаривают об о. Трифиллии. В тоне их какая-то особая нота ласковой шутливости. Видно, что его любят, но немножко "подсмеиваются".

На мой вопрос, что за человек о. Трифиллий, все отвечают по-разному, но с одинаковой улыбкой.

– Отец Трифиллий – простой! – сказал о. Иван.

– Механик! – смеётся о. Никифор.

– Живёт, можно сказать, помещиком, – определил его о. Вениамин.

Я заочно настраиваюсь увидать нечто добродушное, далёкое от всякой "мистики", может быть, весёлое и, во всяком случае, очень приятное.

Признаки "хозяйственности" чувствуются по мере приближения к "усадьбе".

Вот колодец в лесу, аккуратно обложенный досками. Перед колодцем крест. Тропинка расчищена и больше похожа не на лесную тропу к келье пустынника, а на аллею в старинном парке.

Поляна, на которой стоит келья, точно подрезана по краям, и ровные деревья стоят как живая изгородь. В одном месте этой изгороди какое-то подобие колонны из двух тёмных сосен, и между ними открывается вид на хребет снежных гор.

А вот и сам о. Трифиллий.

Он улыбается нам навстречу и издали кланяется, точно манит к себе.

– И это пустынник, схимонах?! – с изумлением сказали бы многие, увидав о. Трифиллия.

Это хлебосольный, радушный, заботливый хозяин с какого-нибудь украинского хутора. И в лице, и в толщине, и в улыбке есть что-то хохлацкое, хотя он не из малороссов.

Едва успев поздороваться, о. Трифиллий, весь сияя от удовольствия, ведёт показывать свой огород.

Чего-чего тут нет! И огурцы, и бобы, и редька, и морковь, и репа, и горох, и кавказский стручковый кофе. Всего понемножку, но всё посажено правильными рядами и в образцовом порядке. По краю огорода клумбы цветов, а около кельи грядка крупного красного мака. Чтобы недалеко было ходить за земляникой, он высадил её из лесу в огород...

Я не могу скрыть своего восхищения:

– Вы замечательный хозяин, отец Трифиллий: ведь это не огород, а образцовый питомник!

О. Трифиллий расплывается в улыбку. Полные щеки раздвигаются, нос превращается в пуговку, глаза исчезают, и он говорит:

– Когда скучно, хорошо погулять бывает между грядок. Походишь-походишь, и хорошо станет. Вот тут у меня цистерна под землей – огород поливать. В колодец далеко ходить, я посреди огорода сделал.

На стене кельи, около окна, приделан какой-то круг и посреди него палочка.

– А это что у вас?

– Солнечные часы, – с видимым удовольствием отвечает о. Трифиллий. – А вот это умывальник моего изобретения...

О. Трифиллий радуется, как ребенок, сияя и улыбаясь на шутливые замечания.

– Надо привилегию на умывальник взять, – говорит о. Иван.

– Умудрил Господь тебя, отец Трифиллий, на всякую хитрость! – посмеивается о. Никифор. – А вот чашка у тебя есть?

– Есть. На что тебе?

– Землянику соберу. Гостю к чаю подашь. Кой-где ягодки есть ещё.

О. Трифиллий приносит чашку. А сам уходит в келью хлопотать по хозяйству.

О. Никифор ходит по грядкам, задевая седой бородой высокие кусты земляники. Изредка он взглядывает на меня, точно хочет узнать мои впечатления от нового знакомства. Выпрямляется. И серьёзно говорит:

– Отец Трифиллий хорошо себя держит. Просто.

– Пожалуйте чай кушать, – зовет с балкончика о. Трифиллий.

О. Вениамин кланяется всем нам и говорит:

– Я пойду. Может быть, до дождя успею дойти. Когда же вы к нам на Брамбу?

– Завтра.

– Ну, спаси, Господи!

– Я тоже домой пойду, – говорит о. Никифор. – Прощай, отец Трифиллий.

Мы с о. Иваном входим на балкон. Здесь тоже чувствуется особая хозяйственность. Разложены на лубках грибы. На столе в тарелке грецкие орехи и, чтобы разбивать их, деревянная колотушка собственного изделия.

Читаем молитву. Усаживаемся. Как раз в это время начинает накрапывать дождь.

– Всё дожди! – вздыхает о. Трифиллий.

– У вас не испортится огород? – спрашиваю я.

– Кто его знает. Картофель немного гниёт.

– Как же вы тогда? На одних сухарях?

– Мы – и есть у нас – живём, и нет – живём. Как Господь захочет. Его воля.

Говорит он это просто, без всякой напускной набожности и так же благодушно, как обо всём.

– Что же ты, отец Трифиллий, всё-таки уходить решил? – спрашивает о. Иван.

– Перезимую.

– Зачем уходить?! – удивляюсь я, – разве здесь плохо? Такое чудесное место!

Ответ о. Трифиллия удивляет меня ещё больше:

– Поселенцы мешают. Один поселился уж вон на той горе: пасека у него. Говорят, другой кто-то недалеко отсюда на поляне хочет строиться.

Я совсем забыл, что сижу в гостях у пустынника! Так не вяжется с полной добродушной его фигурой и хлебосольным гостеприимством, чтобы ему могли мешать люди! Кажется, наоборот, что он создан для "общения", для радушного приёма гостей. Ждёшь, что сейчас выйдет и хозяйка, такая же добрая, полная хлопотунья, как и он...

И вдруг – "мешают"! Чему?! Безмолвию? Неужели же это правда?

Я смотрю на о. Трифиллия во все глаза и хочу почувствовать там, внутри, за внешностью помещика-хлебосола, то, чему могут "мешать" люди. И на один миг как будто бы мелькает – или мне кажется это – что-то тревожное, ищущее, что не могут заглушить ни добродушие, ни толщина, ни широкая, почти не сходящая с лица улыбка.

О. Иван не сочувствует намерению Трифиллия уходить на новое место:

– Зря это ты, отец Трифиллий. Хорошее тут место. И негде особенно селиться поблизости к тебе – напрасно боишься.

О. Трифиллий молчит. Посапывая и отдуваясь, пьет чай.

– Оставайся! – настаивает о. Иван.

– Вам трудно будет уходить отсюда, – говорю я. – Вы, вероятно, привыкли к этому месту. И огород придётся бросить.

– Мешают! – упрямо, по-хохлацки, повторяет о. Трифиллий. – Весной уйду...

А дождь всё сильней и сильней.

– Надо торопиться, – говорю я о. Ивану, – а то помочит нас.

– Переждём немного. Здесь погода переменчивая: сейчас дождичек, а сейчас ясно.

– Грибы будут. Вот вместо рукоделия и продавайте, в монастырь.

– Здесь мало грибов. У нас, у пустынников, только один отец Трифиллий и собирает: любитель!

– Я в прошлом году насушил четыре фунта, – говорит о. Трифиллий. – Пошёл в пост говеть на Новый Афон, захватил их с собой. По сорока копеек дали мне за них. Потом предлагаю, уж после поста, в лавку в Сухум, мне и говорят: "Кабы раньше, в пост, принес, мы бы тебе по одному рублю двадцати пяти копеек дали, а теперь не надо..."

После чая о. Трифиллий показал мне свою кухню. "Стряпать" приходится сидя. Места как раз в обрез, нельзя сделать ни одного шага в сторону. Для большей наглядности о. Трифиллий сел и показал, как он стряпает: прямо перед ним печка. Сбоку у руки стол.

– Вот сижу тут, – улыбается о. Трифиллий, – не вставая со скамеечки, всё приготовлю, тут же за столиком и поем...

– Что же вы едите?

– Картофель варю, хлеб пеку.

– И больше ничего?

– Чего же больше? Слава Богу...

О. Иван зовет нас:

– Солнышко выглянуло – идёмте до дождя!

Сходим с балкончика.

– Отец Трифиллий, а ведь я вас снять хочу, можно?

О. Трифиллий немного смущается, не знает, как ему быть, но всё-таки говорит:

– Хорошо.

О. Иван, увидав, что я хочу снимать, говорит о. Трифиллию:

– Нет-нет – ты уж и схиму надень.

– Разве надо? – совсем смущённо обращается ко мне о. Трифиллий.

– Если вам это не неприятно, наденьте.

О. Трифиллий уходит в келию и очень быстро возвращается в новом одеянии. На голове куколь с изображением креста и костей, на груди широкий плат с надписью славянскими буквами. Он на босу ногу, и схима поэтому производит особенно странное впечатление.

Снимаю наскоро. Облака быстро-быстро набегают на солнце, и снова крупные капли дождя падают с неба.

– Идёмте, отец Иван!

– Бобов не хотите ли? – подаёт о. Трифиллий несколько стручков на широкой пухлой ладони.

– Нет, спасибо. Прощайте, надо идти.

В горах раздаётся весёлый раскатистый гром.

– Идите, идите скорей, – торопит нас и сам о. Трифиллий, – а то замочит. Сильная гроза будет. Ветер с ущелья потянул, теперь не разгуляется.

Мы почти бегом отправляемся с о. Иваном в путь. Я несколько раз оглядываюсь назад, на поляну о. Трифиллия, на живую изгородь леса вокруг поляны, на тёмные колонны-сосны и белый снежный хребет гор, на огород, красный мак и маленькую-маленькую келью. О. Трифиллий всё ещё стоит на своём месте и смотрит нам вслед. Я не вижу его лица, но неизменная сияющая улыбка, маленький носик, полные щеки, весь простодушный, приветливый облик его ясно стоят перед глазами.

Мы уже в лесу. Поляны больше не видно. Дождь всё гуще, всё крупней, как будто бы сплошные водяные нити протянуты в воздухе. Тучи нависли над самым лесом. Молния вспыхивает почти не переставая, и гром перекатывается по ущелью: то близко-близко над самой головой, то далеко, над тёмно-синими горами. Почти бежим. Но теперь всё равно от дождя убегать поздно! О. Иван молчит. Даже не спрашивает, трудно ли мне идти. Около колодца он на минуту оглядывается и спрашивает меня:

– Верно ведь, простой отец Трифиллий?

– Да, он мне очень понравился.

– В нём всё от простоты. Хороший.

Через несколько дней, уже на Брамбских горах, я узнал об о. Трифиллии нечто такое, что опять на одно мгновение осветило мне внутреннюю, скрытую сторону его жизни.

Зашла речь о пустынных местах Кавказских гор. Пустынники говорили, что трудно найти такое место, куда бы не заходил никто, даже пастухи, и можно было бы жить в полном уединении и безмолвии.

– Вот отец Трифиллий, – сказали они, – все горы обошёл, на самые вершины взбирался, где вечный снег лежит и ничего, кроме мха, на скалах не растёт, и не нашёл такого места. Всюду, хоть поблизости, а пастухи заходят.

– Зачем же он искал такое пустынное место?

– Хотел келью построить, чтобы жить в полном безмолвии, чтобы не мешал никто...

– А как же там огород разводить?! – невольно вырвалось у меня.

– Да, конечно, огорода там разводить нельзя.

И, по-видимому, пустынников нисколько не удивляло, что толстый, хозяйственный о. Трифиллий исходит горы в поисках безмолвия!

А для меня это было так же странно, как босые ноги его и схима на нём с крестами и изображением человеческих костей...

Пришли мы с о. Иваном в келью о. Никифора мокрые насквозь. О. Никифор лукаво посмеивался, глядя на нас, и говорил:

– Погуляли?

Он, оказывается, заранее приготовил нам переодеться и, чтобы согреть нас, когда мы придём, скипятил чайник.

Почти насильно усадил за стол.

– Ведь только что пили! – отказывались мы с о. Иваном.

– Вы пили до дождя. Теперь покушайте после дождя.

Когда сели за стол, о. Никифор неожиданно сказал мне:

– Я всё о вас думал.

– Что же вы обо мне думали?

О. Никифор не ответил и точно сам с собой несколько раз повторил:

– Спаси вас Господи... Спаси вас Господи...

XI. Лисичка

Рано утром мы стали собираться в путь. Дорога предстояла не очень дальняя, но очень трудная: спуститься с горы о. Никифора, перейти Кодорскую долину, пройти вёрст десять по ущелью реки Брамбы и, наконец, подняться на вершину, к пустынникам.

О. Иван укладывался, а мы с о. Никифором стояли на балкончике, и он рассказывал мне очень трогательную историю о лисичке:

– Приручилась один раз ко мне лисичка. Сначала на поляну ходила. Увидит меня, испугается – убежит. Я, бывало, положу ей чего-нибудь поесть и уйду. Возьмёт и съест. Потом всё смелей и смелей стала и до того привыкла, что как собачонка за мной, бывало, бегает. Я в келью – она около терраски сидит, дожидается. Пойду за водой – она сзади меня бежит...

И вот, пришёл ко мне охотник, мингрел. Лисичка моя как раз на полянке была. Увидал он её, схватился за ружьё. "Не тронь, говорю, это моя лисичка, ручная". – "Откуда, говорит, она у тебя?" – "Откуда? Из лесу! Приручилась. Теперь ручная. Мы с ней вместе за водой ходим". Пристал и пристал ко мне: "Благослови, отец, убить". – "Да ведь ручная, говорю, как же её убивать". Был у меня кусочек рыбы. Бросил я его. Думаю, схватит и убежит от греха. А она взяла, легла в ямочку и ест! "Нет, – говорит мингрел, – не могу стерпеть, убью. Благослови". Я уж на хитрость пустился. "Не могу, говорю, благословить тебя, потому что я не иеромонах". – "Ну, я всё-таки, говорит, выстрелю". Ах ты, Господи! Жалко мне лисички. Ведь ручная, за водой со мной ходит. Господи, думаю, спаси лисичку. А сам прошу охотника: "Не тронь, она никому зла не делает, живёт всё равно как собачка. Целый день около кельи". Не послушался! Прицелился. Выстрелил... Два раза перевернулась она и бросилась в лес. Охотник себе не верит! "Никогда, говорит, в жизни таких промахов не давал". А я рад. Чуть не плачу от радости... Подошли мы к ямке, смотрим: кровь, и так к лесу красной ниточкой потянулась. Долго бранил себя мингрел: уж очень ему было досадно. Говорю ему: "За то, что мою лисичку ранил, никогда ты ничего на этой горе не убьёшь. Она верила, что ей никто зла не сделает. Из лесу пришла, за водой со мной ходила. Что она теперь о нас с тобой думает?" Рассердился на меня охотник, больше и не приходил ко мне.

– А лисичка? – спросил я.

– Лисичка пришла один раз – на трёх лапках. Он лапку прострелил ей. Попрыгала, попрыгала на полянке. Близко не подошла. Бросил я ей есть – не взяла. Долго на полянке стояла всё. Точно прощаться приходила. Потом пошла в лес. И больше не вернулась. Может быть, забоялась, а может быть, померла – Господь её знает...

XII. Дорога на Брамбу. – Встреча. – Объяснение. – Земной поклон.

– Отец Никифор, – сказал я, – у меня к вам большая просьба. Вот вы сено продаёте, на себе его носите вниз, значит, иногда вам нужны бывают деньги. Пожалуйста, возьмите у меня. Я буду так благодарен вам.

И протянул ему деньги.

О. Никифор резко отшатнулся от меня, как-то съёжился и даже руки вперёд выставил, точно защищаясь от удара...

– Ради Бога, не надо! Ради Бога, увольте!

– Да почему? почему? Берёте же вы сухари у монахов... подрясники... У меня этого нет... есть деньги... вот и возьмите...

– Ради Христа, увольте!

– Да почему?

– Не люблю я их. Отдайте другим.

И резко переменил разговор:

– На обратном пути заходите. Я так и буду знать, – улыбнулся он, – если вам у нас понравилось – зайдёте, а если не понравилось – не зайдёте.

– Очень понравилось, отец Никифор, но зайти, верно, уж не придётся – разве на будущий год.

– Бог знает, увидимся ли; на будущий-то год, если и жив буду, может быть, уйду дальше в горы. Теперь мне особенно нужно безмолвие, – значительно сказал о. Никифор.

– Какие же здесь люди? Кажется, и так никого кругом нет.

– Часто братия за советом приходят. Начнёшь с человеком говорить о том, о другом – обязательно в осуждение впадёшь, а после от этого очень скверно на душе.

О. Никифор при этих словах поморщился, как от физической боли.

Прощаемся. О. Никифор кланяется и жмёт руку. В утреннем освещении маленькое личико его кажется особенно бледным и борода блестит, как серебряная.

Отправляемся в путь. О. Никифор не провожает нас и не смотрит нам вслед, а сейчас же уходит в свою келью...

– Боюсь я этих спусков, отец Иван!

– Ничего нет удивительного: с очень крутых гор спуск всегда труднее подъёма.

– Если подъём труден – назад вернуться можно, а тут, хочешь не хочешь, иди! Хоть караул кричи...

– Бояться не надо. Подержитесь за меня на трудных местах и сойдёте.

Но гора о. Никифора оказалась для спуска совсем не страшной. Шли почти без отдыха. Очень быстро. И ни разу не пришлось мне "держаться" за спину о. Ивана. Я даже не заметил, что спуск кончен. Думал, что мы дошли до пологого места, а дальше опять дорога пойдёт под гору. Но о. Иван сказал:

– Вот и сошли благополучно, слава Богу.

– Разве конец?

– А вам ещё хочется? – смеётся о. Иван.

Я присматриваюсь и узнаю знакомое место. Вот поляна у подножья – трава по пояс. Вот – где отдыхали мы с о. Иваном.

Переходим шоссе. И по ровному лугу подходим к мосту через Кодор.

Этот мост, кажется, специально сделан для любителей сильных ощущений! Все мосты через горные реки делаются на живую нитку: если снесёт, чтобы не жалко было! Но этот мост, перекинутый через Кодор турками для вьюченных лошадей, – поистине верх строительного искусства! С первых же шагов он начинает трястись и поскрипывать. Но когда доходишь до середины, где устроен какой-то горб, нечто вроде гребня крыши, он весь приходит в движение и раскачивается не только вверх и вниз, но и в разные стороны.

– Хуже Багадской скалы! – смеюсь я о. Ивану, когда мы благополучно добираемся до другого берега.

– Мост ничего – прочный, – успокоительно говорит о. Иван, – вот я боюсь, не снесло ли мост на Брамбе, не знаю, как тогда и пройдём.

– Разве нам надо переходить Брамбу?

– Нет, это мост не через реку, а сбоку скал. Дорога доходит до скалы отвесной. Идти бродом нельзя. И место бурное, да и глубоко. Турки приделали сбоку мост, как карниз висит. Вода на редкость большая – боюсь, не снесло ли. Тогда уж не знаю, что делать будем.

По реке Брамбе характер леса и вообще всей местности совершенно меняется... Громадные деревья обросли мохом и до верху завиты лианами. Кусты переплелись друг с другом почти сплошной стеной. Скалы и оторванные камни заросли низкорослым дубом. Земля чёрная, сырая. Травы почти нет. Солнце никогда не проникает в эту глушь. Деревья вырастают, падают, гниют, и на их место подымаются новые. Брамба, как и Кодор, превратилась от дождя в сверкающий, брызжущий пеной водопад. Вёрст восемь идём мы узкой тропой по самому берегу. Подъёма почти нет. Идти легко.

Мост, о котором беспокоился о. Иван, оказался цел. Только с одного края залит водой. Полукруглым карнизом обвивает он скалу, и когда мы идём по нему, чувствуем, как вздрагивает он от ударов реки. За шумом волн всё время слышится глухое, отрывистое уханье – это напором воды тащит по дну камни.

За мостом пещера. Здесь всегда на пути отдыхают пустынники. Громадная глыба камней со всех сторон плотно сжата лесом, а перед самым входом несутся белые волны Брамбы. В пещере очень уютная обстановка. Камни для сиденья, "стол", немного сбоку место, выжженное костром. Воткнута палка с крючком на конце – вешать чайник.

– Надо как следует отдохнуть, – говорит о. Иван, – дорога на наши горы неприступная.

– Да я и по этим местам вижу, что у вас совсем не то, что у отца Никифора... А почему отец Трифиллий сюда не перейдёт? Здесь уж, наверное, поселенцев никаких нет?

– Поселенцев нет, конечно, а охотники да пастухи заходят. Вообще не знаю, есть ли на Кавказских горах такое место, где бы совсем от людей можно было скрыться. Хотя сказывали мне, что один лесничий напечатал, что будто бы где-то в лесу, на горах, старца нашёл, который двадцать лет живёт и никого, кроме одного ученика своего, не видит. Да едва ли! А то больше так случается, если и найдут место совсем безмолвное, куда даже охотники не заходят, там и пустынникам жить нельзя... Сказывали мне два наши брата. Нашли они раз такое место. Шли, шли всё вглубь гор. Несколько снежных перевалов прошли и дошли, наконец, до места, которое очень им понравилось. Громадное озеро в горах и вечный снег кругом. Поселились. Кое-как кельи поставили. Снизу деревья на себе таскали. Принесли припасы. Между прочим и сети – рыбу ловить. Рыбы оказалось видимо-невидимо. Форель и усачи, по несколько фунтов... Всё бы, кажется, хорошо – а долго прожить не могли. Садить ничего нельзя: всюду снег. Одной рыбой питаться не под силу оказалось, вроде отвращения какого-то к рыбе явилось. За припасами ходить далеко – так и ушли...

– А на эти горы никто, кроме охотников, не заходит?

– У подножья турки дранку дерут... А лет пятнадцать тому назад купец Максимов думал лес разрабатывать, да отказался – большие убытки понес. Слишком крутой склон: как начали валить деревья – они и пораскололись. На бревна, значит, не годятся. Обратили внимание в самом начале, как в лес вошли, – сплошь полусгнившие деревья лежат? Это с тех пор осталось. Заходили к нам турки на вершину. Уж очень хотелось им на дранку пихту нашу взять. Ещё бы! Пихта в два-три обхвата. Прямая, как мачта. Да нет: ни с чем ушли! Разработать, конечно, можно и на месте. Ну, а готовую дранку вьюком надо вести. А там не то что лошади – человеку другому не пройти... Больше кому же к нам ходить? Охотники иной раз, пониже в лесу, бьют медведей, жиранов, куниц очень много. А без надобности на такие горы не пойдёшь: места пустынные, неприступные...

– Ох, отец Иван, уж взойду ли я на гору-то?

– Ничего, взойдёте... В одном месте, правда, трудновато. Приходится по веткам подтягиваться... Я помогу... ничего.

После пещеры мы идём ещё версты две вдоль реки и потом круто поворачиваем в гору.

Узкая тропа зигзагами опоясывает гору, и сначала идти даже легче, чем по горе о. Никифора.

Лес всё такой же: тёмный, глухой, заросший кустами. Всё чаще и чаще попадается ель, пихта. Местами мы всходим на выступы, с которых открывается вид то на одну, то на другую сторону гор. И тогда яркая, залитая солнцем зелень слепит глаза и в утреннем горном воздухе самые дальние вершины придвигаются вплоть.

Подъём на гору разделяется как бы на две половины очень большой, совершенно ровной поляной. Площадь этой поляны около сорока десятин. Сейчас она заросла кустарником, цепкой ожиной и какой-то высокой, густой травой, но зимой, по словам о. Ивана, когда открывается простор и виден лес кругом поляны и вершины гор, – это одно из самых красивых мест дороги.

Спускаемся вниз к ручью. Лиственный лес кончается. Кустарника почти нет. Травы мало. Лежат упавшие старые деревья, и ровными рядами высокие-высокие пихты стоят над ними, сплетаясь вверху густой хвоей. Идти легко. На всём лежит мягкая тень. И прозрачный воздух пропитан запахом теплой смолы.

Нам надо спуститься в глубокий овраг. Перейти ручей – и там уж начнётся самый трудный подъём.

В овраге опять холодная сырость, кусты и высокая трава. Снизу неожиданно доносятся чьи-то голоса. За травой и кустами не видно, кто говорит, но слышно, что несколько человек.

О. Иван приостанавливается и слушает.

– Кто-то из наших братьев, – говорит он.

Мы входим в самую заросль. Мимо нас быстро проходит человек в монашеском одеянии, с мешком за спиной. Он торопливо кланяется и, не останавливаясь, идёт дальше. Но голоса впереди слышны по-прежнему, только уже совсем близко. Переходим ручей. И видим в кустах и в траве выше человеческого роста – о. Вениамина и ещё какого-то маленького монаха. Они о чем-то горячо говорят и, увидя нас, умолкают.

– Отец Вениамин! Каким образом! – удивляемся мы.

О. Вениамин смущённо улыбается:

– Дождь застал вчера. Пришлось заночевать на полдороге. Всего измочило. Сегодня обсушился и пошёл.

В густой зелени, чёрный, волосатый, с серым горбом за спиной, он так похож был на доброго лесного зверя!

Маленький монах быстро стал прощаться и хотел идти, но о. Иван непривычно резко сказал:

– Подождите, отец Константин!.. Вы идите с отцом Вениамином, – обратился он к нам, – я догоню вас. Мне надо сумку поправить.

Было ясно, что о. Иван хочет о чём-то поговорить с о. Константином, и мы с о. Вениамином, не задерживаясь, пошли вперёд.

Впоследствии я узнал, что о. Константин особенно заподозревал меня в злых умыслах против пустынников. У него была заготовлена дранка, и он боялся, что я прислан от лесного ведомства отобрать её. О. Иван потом говорил мне:

– Я задержал его, чтобы побранить и постыдить как следует.

О. Вениамин шёл сзади меня, и на каждом крутом подъёме я чувствовал крепкое прикосновение его руки к своему локтю. Сам он, несмотря на мешок за спиной, шёл изумительно легко и готов был, по-видимому, на трудных местах нести меня на руках!

О. Иван скоро догнал нас. Мы пошли в таком порядке: о. Иван, я и за мной о. Вениамин. Это было сделано по настоянию о. Ивана. По его плану, в трудных местах он должен был тянуть меня за палку, а о. Вениамин подталкивать в спину!

И действительно, если бы я сам на себе не убедился в этом, – никогда не поверил бы не только тому, что я могу взойти на такую гору, но что вообще это возможно для кого бы то ни было.

Местами мы ползли по отвесной круче, цепляясь за каменные выступы, перехватывая одну ветку за другой какого-то ползучего кустарника с необыкновенно крепкими ветвями. И всё круче и круче. И нет этому ни конца ни краю. Обрывы по сторонам не такие, как у о. Никифора, где упасть не боязно, а скалистые пропасти в несколько десятков сажен...

В двух-трёх местах меня "тянут"!

О. Иван взбирается на выступ, укрепляется потвёрже, протягивает мне конец своей длинной палки и тянет к себе. А о. Вениамин одной рукой подтягивается за ветки, а другой подпирает меня сзади.

Нечего говорить, что проделываем мы всё это молча, сосредоточенно. Не обращаешь внимания на сердце, которое до боли колотится в груди, не даёшь себе ни минуты отдыха, чтобы перевести дух. Не до того уж. Скорей бы выбраться. Будет же когда-нибудь конец.

Взбираемся на остроконечный выступ. Прямо перед нами, совсем близко, снежные горы, а с боков стеной стоит ровный пихтовый лес; он увешан длинными нитями светло-зелёного мха, точно нарочно сделанными украшениями.

О. Иван садится на камень. О. Вениамин сбрасывает свой серый горб. Оба они, улыбаясь, смотрят на меня. Я боюсь верить и боюсь спрашивать, что это значит, но о. Иван сам говорит мне:

– Теперь садитесь. Больше крутых подъёмов не будет.

Но мне и садиться не хочется. Стоя глубже дышится. А после такой дороги не надышишься горным воздухом.

О. Никифор, сравнивая свою местность с Брамбой, сказал мне:

– Здесь у нас какой воздух! – вот у них, на Брамбе, действительно воздух... питательный!

Теперь я невольно вспоминаю его слова.

Именно "питательный" воздух! С каждым глотком его чувствуешь, как вливается в кровь бодрость и силы восстанавливаются, и кажется, нет таких препятствий, которых нельзя было бы преодолеть!..

–––––

– Куда же теперь пойдём? – спрашивает меня о. Иван.

Я недоумеваю:

– То есть как – куда? К отцу Сергию...

– По пути... немного свернуть... келья отца Вениамина...

– Тогда, конечно, зайдём к отцу Вениамину.

– Как вам лучше, – говорит о. Иван и почему-то зорко смотрит на меня.

– Я очень хотел бы зайти к вам, отец Вениамин, можно?

– Господи, да конечно... я же так рад буду.

– А по-моему, – неожиданно говорит о. Иван, – лучше сначала идти к отцу Сергию. Там отдохнёте. Там будете жить. А к отцу Вениамину, погулять, можно всегда сходить.

– Нет-нет, – решительно говорю я, – непременно зайдём к отцу Вениамину, хоть на минуточку. Как это – идти мимо и не зайти! Завтра можно – само собой – сходить, а сегодня – само собой.

Мы молчим некоторое время. Я случайно взглядываю на о. Вениамина и вижу, что с ним творится что-то странное. Он в каком-то необычайном волнении. Смотрит то на меня, то на о. Ивана. Видимо, что-то хочет сказать и не решается. Поймав мой взгляд, он делает над собой усилие, даже судорога проходит по его лицу, и говорит:

– У меня к вам... просьба... Ради Бога, исполните её. Ради Бога, прошу...

– Конечно, отец Вениамин. Всё, что могу. Всё для вас сделаю.

– Ради Бога... это я не от себя говорю... меня просили пустынники. Те, которые не знают вас... Не снимайте их келий и самих их не снимайте...

Меня страшно поразили слова о. Вениамина. И я, неожиданно для самого себя, резко сказал:

– Ваша просьба очень скверная, отец Вениамин.

О. Вениамин побледнел и смотрел на меня совершенно растерянно. По движению губ я понял, что он спрашивает:

– Почему?

– Не то скверно, что вы просите не снимать вас, а то, почему вы об этом просите. Я вам скажу прямо: я шёл к вам с таким чувством, с каким никогда в жизни не обращался ни к одному человеку. Я заурядный, грешный мирянин, и во мне хватило силы поверить вам всем сердцем сразу и безусловно. И чем вы на это отвечаете мне? Ни на чём не основанным подозрением! Ведь вы просите потому, что подозреваете, что я хочу сделать вам зло, что у меня какие-то дурные намерения относительно вас. Что бы вы сказали, если бы я заподозрил вас в желании ограбить или убить меня? А ведь вы делаете именно это самое. Разве донос и предательство лучше? Разве лучше, если я являюсь к вам под видом друга, а сам хочу причинить вам зло? И какие, какие у вас основания думать что-нибудь подобное!

О. Вениамин решительно не ожидал такого действия своих слов, да и сам я не ожидал, что меня так больно заденет всё это.

– И зачем вы прикрываетесь, что вы говорите не от своего имени, когда я чувствую, что и вы тоже подозреваете меня в каких-то дурных целях. Если я пришёл к вам по своей душевной потребности и если, увидав хорошее, захочу рассказать другим, как живут и спасаются люди, – в этом не будет ничего дурного. Очевидно, вы боитесь чего-то неопределённого, но злого от меня. Недаром отец Константин ушёл из своей кельи, зная, что я иду сюда в гости, а другой пустынник почти бегом пробежал мимо нас! После вашей просьбы мне остаётся одно – повернуться и идти домой...

– Меня просили сказать... Мне очень тяжело было самому... Отец Константин смутил меня. Вчера я душой поверил вам. А он сегодня встретился и смутил меня... Я не хотел обидеть... Простите... Грубый я, простите меня...

Я уже чувствовал, что наговорил много лишнего, что тут простое недоразумение. Было стыдно смотреть в жалкое, расстроенное лицо о. Вениамина. Я готов был сам просить у него прощения. Так всё это вышло скверно, и из-за таких пустяков.

– Пойдёмте, пойдёмте скорей, – сказал я. И о. Иван, и о. Вениамин быстро встали, и мы молча пошли дальше. Только о. Иван спросил:

– Куда?

– Зайдём к отцу Вениамину, – ответил я.

–––––

Теперь я шёл впереди. Сзади меня глухо стучали громадные сапоги о. Вениамина. И я, не оборачиваясь, чувствовал, какой он идёт убитый, печальный, и оттого, что такой большой и неуклюжий, – ещё более жалкий.

Мне хотелось сказать ему что-нибудь самое хорошее и ласковое, и я ничего не мог придумать. Я ждал, что он сам скажет что-нибудь, но он молчал. Молчал и о. Иван. Дорога шла не очень круто, но тропа была узкая и идти приходилось друг за дружкой. И почему-то казалось, что как только выйдем мы на широкое место, где можно стать рядом, так сейчас же всё окончательно объяснится и пройдёт.

Широкого места не было. Лес стоял и с той, и с другой стороны высокий, недвижный, увешанный бледными странными нитями мха.

Но вот впереди мелькнула яркая зелень... Ещё несколько поворотов – и сквозь бронзовые стволы пихты показалась поляна, а с самого края, на опушке, маленькая келья...

– Это ваша келья, отец Вениамин? – спрашиваю я.

О. Иван отвечает сзади:

– Нет, отец Вениамин дальше. Это отца Моисея – его нет сейчас здесь.

Выходим на поляну. Я останавливаюсь и оборачиваюсь к о. Вениамину. Хочу сказать ему хоть что-нибудь, только чтобы прервать молчание.

Но я не успел выговорить слова, как произошло нечто совершенно неожиданное.

О. Вениамин упал на колени и поклонился мне до земли:

– Простите... Простите, ради Господа!..

Я бросился к нему.

О. Вениамин стоял, опустив беспомощно руки, с серым горбом на спине, заплаканный и растроганный...

И сейчас, вспоминая эту сцену, я не могу освободиться от чувства мучительного стыда за дурацкую нотацию, которую я прочёл о. Вениамину, вызвавшую теперь этот земной поклон.

Не помня себя, стал я поднимать о. Вениамина.

Мы целовались с ним. И он говорил:

– Слава Тебе, Господи... Слава Тебе, Господи!

Пошли дальше. Опять молча. Но теперь было так легко, так радостно – и кругом точно изменилось всё. Незаметно дошли мы до кельи о. Вениамина.

Келья такая же, как и у других пустынников: небольшая избушка с террасой и огородом на открытой поляне. О. Вениамин торопливо сбрасывает мешок, мы с о. Иваном входим на крыльцо и, прежде чем войти в келью, читаем молитву.

Внутри кельи всё так же, как и у о. Никифора. В передней комнатке койка, в задней – аналой и иконы.

О. Вениамин, растроганный, ласковый, но всё такой же неуклюжий, кланяется и рукой показывает, чтобы я прошёл во вторую комнатку, где аналой.

Вхожу.

– В память вашего посещения, – говорит он, – возьмите на память вот этот крест. Собственной работы. Я для себя его сделал.

Он берёт с аналоя крест и подаёт мне.

Крест из пальмового дерева. На нём вырезано изображение распятия, а на концах Божия Матерь и апостолы. Работа необыкновенно тонкая, и в корявых, загорелых, громадных руках о. Вениамина белый крест кажется ещё тоньше, точно выточенный из слоновой кости.

– Это моё рукоделье, возьмите на память, – снова кланяется о. Вениамин.

В поклонах его есть что-то особенное: застенчивое и трогательное. Он так сгибается, точно хочет казаться меньше, точно ему неловко за свою величину и силу.

Я беру крест:

– Спасибо, отец Вениамин. Большое вам спасибо.

– А вот ещё моё рукоделие. Отдайте кому-нибудь из своих знакомых.

И он достаёт из-под аналоя прекрасно выточенные вилки и столовые ложки.

– Очень много, отец Вениамин. Зачем же столько...

Но он не слушает и торопливо завертывает их в бумагу, точно боясь, что я могу отказаться.

О. Вениамин собирается угощать нас чаем. Но о. Иван решительно протестует.

– И ты устал, отец Вениамин, – говорит он, – и нам отдохнуть надо – нет, теперь уж пойдём до места.

О. Вениамин огорчается немножко, но потом решает, что действительно так будет лучше. И мы прощаемся.

– Относительно снимания и вообще всего, – говорит он на прощание, – делайте так, как вам нужно... Как хочется, так и делайте.

– Вас уж я не буду снимать, отец Вениамин, чтобы не вводить во искушение. А других сниму.

– Как хотите, так и делайте, – повторяет он, – всё, что я говорил, надо забыть.

XIII. О. Сергий

О. Сергий живёт не один. Он ученик старца о. Исаакия. Келья у них просторная, "на двоих". И огород больше, чем у других пустынников. Поляна открытая, с трёх сторон окружена вековым пихтовым бором, а с одной стороны, прямо против кельи, открывается вид на снежные вершины.

Подходим. Никого нет. Обошли келью кругом.

– Должно быть, молятся, – сказал о. Иван и громко произнес: – Молитвами святых отец наших...

– Аминь! – послышалось из кельи.

Дверь отворилась, и в дверях, не выходя к нам, показался монах. Невысокого роста, смуглый брюнет, с проседью. Очень худой. На босу ногу. В руках чётки. Лицо спокойное, серьёзное.

Это был о. Исаакий.

– Мы молимся, – сказал он, – проведи их, отец Иван, в ту келью.

И снова затворил дверь.

О. Иван ввёл меня в сени. Одна дверь из сеней – направо, за ней слышно равномерное церковное чтение. Другая – налево, в пустую келью. О. Иван отворил дверь, и мы вошли в очень маленькую комнатку с одной койкой.

– Я пойду к ним, – сказал о. Иван, – отдохните пока.

Ушёл.

Я сел на койку "отдыхать". Это единственная "мебель" кельи. Нет ни стульев, ни стола. В углу иконы. На стенах написано карандашом несколько изречений Исаака Сирина. Над койкой символическая картина, изображающая монашеские добродетели. Старец с большой седой бородой. Вокруг него добродетели: смирение, пост, молитва. В углу на коне мирская страсть в виде толстой женщины с распущенными волосами. Женщина стреляет в старца из лука. Но старик неуязвим, и стрелы до него не долетают...

В келье пахнет, как в церкви – ладаном, восковыми свечами, и сразу почему-то чувствуется, что здесь живут люди, которые молятся долго, истово, по-церковному.

Я жду с полчаса. Наконец в сенях слышится движение, топот босых ног. Входит о. Сергий.

Он совершенно такой же, каким я видел его на Новом Афоне. Только босые ноги придают ещё более трогательно-убогий вид. Он очень худой. Маленькая мочального цвета бородка. Волосы длинные, прямые, тоже мочального цвета. Подрясник совсем-совсем ветхий, весь пропитан масляными пятнами. На голове выцветшая и такая же ветхая скуфейка. Опоясан широким кожаным поясом.

О. Сергий – тип послушника в высшем и лучшем смысле этого слова. Нести послушание – делать что-нибудь для других – в этом для него всё.

О. Сергий – послушник о. Исаакия, который руководит его духовной жизнью. Но он "послушник" каждого, и это выражается во всех чертах его, в движениях, в лице, решительно во всём...

О. Исаакий долгое время жил монахом на Новом Афоне. О. Сергий десять лет прожил там же послушником, и на них особенно ярко легла печать монашества. Они свободны и духовно смелы, как и все пустынники, но в то же время "уставщики", свято хранящие монастырский уклад жизни, молитвенники не только в "мистическом" смысле, как о. Никифор, но и в церковном. Чётки, ладан, громадные книги в кожаных переплётах здесь не случайные предметы, не "обстановка", которой могло бы и не быть, а органические части живого целого. Здесь на первом месте правила, послушание и церковная молитва, а потом уже лес и безмолвие. Но в самой церковности этой, выражаясь словами о. Никифора, – "всё живое", она – часть души тех, кто живёт здесь, её любят, она служит выражением своеобразного душевного склада...

О. Сергий поклонился мне, касаясь рукой пола. Потом быстро поправил свои длинные прямые волосы и поцеловался со мной трижды крест-накрест.

Мы встретились с ним как старые-старые друзья, хотя я видел его один раз на Новом Афоне, и то не более получаса.

– Вы не сердитесь, что не пришёл я в Драндский монастырь? – сказал о. Сергий.

– Что вы... Я же знаю, что вам нельзя было...

– Огород не мог бросить. Отец Исаакий больной. Тяжёлую работу работать не может, мне и за него, и за себя пришлось – никак нельзя было оставить...

– Спасибо, что прислали отца Ивана. Мы с ним подружились дорогой.

О. Сергий улыбнулся и засиял весь:

– Я знал, что он понравится вам! Как пришло время идти за вами... думал, думал... огород никак оставить нельзя... А так как между нами с отцом Иваном большая любовь братская, я и решил – лучше всего ему пойти... Потрудились на гору-то? Устали? Я боялся за вас... А отец Иван говорит: хорошо шли.

– Да, ничего... конечно, устал немного, но гораздо меньше, чем думал. Я сам на себя удивлялся всю дорогу!.. Я очень, очень рад видеть вас, отец Сергий.

– И я рад. Я вас тогда на Новом Афоне полюбил...

О. Сергий говорит отрывисто, тихо, часто покашливает. Он не произносит буквы "л". Вместо "ла" говорит "уа" – это придаёт его произношению особенную мягкость...

– Теперь пойдёмте, отец Сергий, покажите ваше хозяйство и познакомьте меня с отцом Исаакием.

– Пойдёмте, пойдёмте...

XIV. О. Исаакий

Выходим на терраску. Там ждут нас о. Иван и о. Исаакий.

О. Исаакий ещё раз здоровается со мной. У него красивое, хорошее лицо. Правильный, с горбинкой, нос, тёмная борода, глаза большие, серьёзные. Движения спокойные, уверенные. В маленьких руках чётки. На всей его фигуре печать очень большой интеллигентности.

Очевидно, о. Иван уже рассказал ему о том, что произошло у нас с о. Вениамином, потому что сразу начинает со мной разговор об этом.

– Вам не надо обижаться на них, – говорит он с мягким укором, – надо понять таких вот, как отец Константин. Он простой, серый крестьянин, ничего не знает, ни о чём не слыхал и страшно теперь запуган – боится и лесничего, боится и духовной власти, и светской, а тут говорят ему: приехал из Москвы... член Государственной думы... фотографирует кельи... и т. д. и т. д... Он, бедный, совсем перепугался, наверное, и Бог знает, что ему представилось.

– Да мне и самому совестно, – сказал я, – что сделал из этого такую историю...

– Теперь, слава Богу, всё кончилось хорошо, – успокаивает о. Иван.

– Кончилось, так не надо и вспоминать, – говорит о. Сергий, – пойдёмте, огород наш посмотрите.

Прямо перед кельей посажена кукуруза.

– Разве у вас медведи не трогают кукурузу? – спрашиваю я.

– Пока не попробовал – ничего. А вот если хоть раз попробует – ну, тогда не успокоится, пока всю не поломает, – улыбается о. Сергий.

И сколько раз потом ни заходила речь о медведях, о. Сергий всегда говорил о них с улыбкой, точно о симпатичных, но немного смешных людях. И называл Мишкой и даже Мишенькой.

За кукурузой большое поле картофеля, несколько гряд луку, чесноку, фасоли и небольшая грядка густого, необыкновенно высокого гороха.

– Это мне человек один из Сибири семян привёз, – сказал о. Сергий, видимо, любуясь своим детищем.

У о. Сергия огород не поражает образцовым порядком, как у о. Трифиллия, но видно, что много в него положено труда и заботы.

– Я плохой помощник, – говорит о. Исаакий, – всё отец Сергий трудился один.

– Вы, кажется, болеете? – спросил я.

– Да, лихорадка... а может быть, и чахотка.

– Почему вы думаете, что чахотка? Разве у вас кашель?

– Нет, кашля нет... Но слабость, пот. Лихорадит постоянно... В молодости я жил в Петербурге, служил в бронзовой и золотильной мастерской – может быть, оттуда ещё захватил болезнь...

О. Иван и о. Сергий отстали от нас.

О. Сергий крикнул:

– Вы погуляйте, а мы пойдём обед готовить!

О. Исаакий повёл меня по широкой тропе в лес.

– Вот эту аллейку отец Сергий расчистил, – сказал он, – очень хорошо гулять здесь.

Мы шли среди старых-старых пихт, совершенно бесшумно ступая по мягкой, покрытой хвоей дороге.

– Какой красивый лес у вас. Особенно нравится мне висячий мох. У нас нет такого.

– Вот вы какие мелочи замечаете, – улыбнулся о. Исаакий, – а мы живём и совершенно не обращаем на это внимание... Да, у нас хорошо, очень хорошо жить. Если бы своя церковь – ничего больше и не надо.

– А к отцу Илариону в монастырь не пойдёте?

– Что ж отец Иларион!.. Я ему прямо сказал: вся эта затея с монастырём – дело бесовское... Вот отец Иван говорил о проекте просить у архиерея разъездного монаха и антиминс. Это дело другое, и то при одном условии, чтобы иеромонах обязательно назначен был из наших пустынников.

– Ну, об этом и просить нечего, – сказал я, – к вам из монастыря ни один иеромонах не пойдёт.

– Пожалуй, и так, – согласился о. Исаакий.

Чем больше вглядывался я в о. Исаакия и вслушивался в его речь, тем больше он нравился мне. В нём было какое-то особенное благородство. А в красивых, уверенных движениях и спокойном, тихом голосе чувствовалась большая внутренняя сила.

– Вы долго были на Новом Афоне? – спросил я его.

– Да порядочно... лет десять. Сначала торговал в монастырской лавочке. Потом был при часовне на Иверской горе... Я и сейчас приписан к монастырю...

– Как же вас отпустили в пустыню?

– Покойный Иерон отпустил. Он вообще против пустынножительства был и не любил, когда от него уходили монахи. Первый раз пришёл я просить благословения уйти в пустынь – он рассердился. Я через некоторое время опять пришёл. Рассказал ему всё, что чувствовал. Он и говорит мне: "Ты всё равно уйдёшь – иди лучше с разрешения".

– Вы прямо сюда в пустынь пришли?

– Ходил ещё в Грузию – посмотреть, как там спасаются... А потом поселился здесь... Я больной, работать не могу. Живу с отцом Сергием. Занимаюсь рукоделием: чёточки делаю... Слава Богу... жить здесь очень, очень хорошо...

Тихий голос о. Исаакия, босые ноги его, серьёзное благообразное лицо – всё так удивительно подходило к задумчивой тишине леса.

– Да, хорошо у вас, – сказал я.

– Вот и оставайтесь у нас, – неожиданно предложил о. Исаакий.

– Нет, отец Исаакий, для меня это совершенно невозможно.

Мы остановились.

– Почему? – спросил о. Исаакий и посмотрел на меня в упор.

– Почему? Да прежде всего потому, что я хочу жить в миру. А разве, по-вашему, это плохо?

– Нет, не плохо... Но здесь лучше...

И снова мы пошли не торопясь по аллее теперь уже прямо на поляну, к келье.

– Вам надо закусить, – сказал о. Исаакий, – потом отдохнёте немного, и прочитаем вечерню.

Мы вернулись как раз вовремя. Недалеко от кельи о. Сергий устроил "летнюю кухню". И когда мы подходили, о. Иван нёс из этой кухни вареный картофель, а о. Сергий "соус" – лук, поджаренный в постном масле.

– Пожалуйте кушать, – сказал о. Иван, – картофель сварили, да ещё с соусом.

– Это я в монастыре научился, – отозвался о. Сергий.

– А завтра, знаете, чем он угостить вас хочет?

– Наверное, пышками? – засмеялся о. Исаакий.

– Что же! – опять весело отозвался о. Сергий, – и испеку. Я пышки хорошие делаю... Покушаете моего рукоделья...

– Что и говорить, настоящий повар, – смеётся о. Иван.

Мы входим на терраску. Там уже накрыт маленький столик. О. Исаакий говорит:

– Давайте помолимся...

И все мы поворачиваемся на восток, к тёмной тенистой опушке леса, за которой яркими зубцами блестят освещённые горы...

XV. Пустынники и монахи

Часа в четыре началась вечерня.

Я стоял, слушал и невольно сравнивал эту службу со службой в келье у о. Никифора.

Там всё время чувствовалась мистика службы, что-то сложное, напряжённое... Здесь, напротив, просто, спокойно, трезво.

За аналоем стоял о. Сергий. Читал истово. Возгласы внушительно и спокойно произносил о. Исаакий. Во всей службе было что-то значительное, чинное. Вслушиваясь в эту службу, не могло придти в голову, что вот за окном стоят бесы, которые не смеют войти в келью. На душе было хорошо, спокойно, уверенно – но не было того восторга и умиления, которые неожиданно охватывали душу на вечерне у о. Никифора. И нельзя сказать, что то было лучше или это хуже. Просто совсем разное. Два различных склада. Два не схожих друг с другом религиозных типа.

После вечерни мы сидели на завалинке кельи и разговаривали до поздней ночи.

Вечер был чудесный. Облака прошли, и перед нами открылись самые дальние вершины гор.

Как только зашло солнце за горы, лес потемнел и, как рамой, обвёл чёрными зубцами бледно-розовое, яркое небо. А поляна угасала медленно, точно нехотя. Долго в вечерних сумерках играли на ней последние отблески зари.

– Нас, пустынников, осуждают за самочинное спасание, – говорил о. Исаакий, – а не знают того, что и в монастырях спасание тоже самочинное.

– То есть как? – спросил я.

– Без руководства... Теперь вся монастырская жизнь превращена в "послушание" или, другими словами, в хозяйственные заботы, в мирские дела. Послушание как необходимый путь духовного развития мы не отрицаем. Но в монастыре послушание совсем не то: это просто та или иная должность, которую необходимо исполнять в сложном монастырском хозяйстве. Послушание даётся не сообразно с душевным состоянием послушника, а сообразно с хозяйственной надобностью монастыря... Конечно, живут в монастыре и духовной жизнью, но больше тайно, келейно. Стараясь, чтобы не заметили окружающие, а то помешают. Вот и выходит "самочинное спасание"...

– Почему же могут помешать? – удивился я.

– Даже обязательно, нарочно помешают, – горячо вступился о. Сергий; очевидно, это было его больное место. – В монастыре, как только заметят в послушнике ревность к молитве, к духовной жизни – сейчас "послушание"! Что, мол, это за святой выискался, а ну-ка его куда-нибудь на огород или на плантации, пусть свою "святость" разгонит! В мою бытность на Новом Афоне сколько молодых послушников перед глазами прошло... В монастырь заходили, как ангелы, а пройдёт три-четыре года – всё послушание да послушание, никакого руководства в духовной жизни, никакой заботы об этом, никакого поощрения; гоняют с виноградников на скотный, со скотного в пекарню – и вот делается человек совсем мирской, – с горечью сказал о. Сергий, – надо бы на первом месте церковь, а на втором послушание, а им лишь бы хозяйство хорошо шло да работник хороший был, а церковное больше даже мешает им...

– Да, это так, – снова подтвердил о. Исаакий, – слов нет, и в монастырях есть люди духовной жизни, но жизнь их сама по себе идёт, чаще всего монастырь о ней и не знает. Зато и случается так: выбьется человек из своей колеи – и некому его поддержать. У нас на Новом Афоне такой случай был.

Лет двадцать пять жил там один монах. К молитве очень был ревностный. Я близок с ним был и знал, что жизнь он ведёт духовную, правил держится хороших – ну, словом, настоящий монах. Послали его по делам в Петербург. Раз, два – пришлось пожить там сначала немного, потом побольше. И вот рассеялся человек. Никак не соберёт себя. Дальше – больше, дальше – больше... Через несколько лет снова пришлось жить на Новом Афоне безвыездно. Но прежнего вернуть не может. И впал в отчаяние. Раз прихожу я к нему – он мне всё это и рассказывает: "Двадцать пять лет, говорит, работал над собой, и что же теперь – опять всё сначала? Ничего не осталось! Неужели же эти годы прошли зря? И что теперь делать мне? И сил уж нет прежних, и ревности нет прежней... Вся жизнь прошла. Скоро умирать надо. Когда же я теперь снова пройду весь путь". – "Ничего не поделаешь, говорю ему, коли уж такое несчастье случилось, надо начинать снова. А уж остальное – как Господь... Может, силы даст, может, жизнь продлит..." И вот послушался он. Стал помаленьку-помаленьку налаживаться... А тут вскоре и умер. Умер, ничего, покойно, хорошо...

– В монастырях много людей страдает, да никто этого не видит, – тихо сказал о. Иван.

– Трудно, а для иных и гибельно в монастыре жить, – снова с горечью проговорил о. Сергий.

– А у вас никогда не было желанья пойти в монастырь? – спросил меня о. Исаакий.

– Было... Лет семь тому назад...

– Если можете, расскажите...

– Да... то, что случилось со мной, довольно характерно для монастырской жизни... Это было семь лет тому назад. Со мной случилось большое несчастье. Я, как говорится, запутался. Запутался и нравственно, и житейски... Внутренняя жизнь моя свелась к полному и, как я думал, окончательному сомнению в самом себе. Мне казалось, что всё ложь, и вокруг меня, и во мне самом. Я слишком боялся смерти, чтобы решиться на самоубийство. И вот в полном отчаянии бросился в монастырь. Помню, зимой приехал я в один из лучших монастырей. Вид у меня был довольно подозрительный. Я ушёл из своего дома осенью, как беглец, в чём был. Бессмысленно метался из одного места в другое – из Москвы в Рязанскую губернию, из Рязанской в Калужскую. И теперь, зимой, явился в монастырь в осеннем пальто и летней шляпе. Меня, вероятно, приняли или за помешанного, или за пропойцу, спустившего всё своё достояние. Не хотели пускать в гостиницу. И наконец, после долгого совещания, пустили в какую-то полутёмную комнату под лестницей. Не знаю, барская ли спесь во мне заговорила или другое что, но, несмотря на то, что я до такой степени поглощён был своим душевным горем, что не замечал ни холода, ни лёгкого пальто, ни летней шляпы, – здесь всё заметил и был страшно оскорблён. И вот, точно подтолкнул меня кто. У меня были с собой довольно большие деньги. И как только монах ввёл меня в каморку под лестницу, я вынул и дал ему пачку денег. Монах на мгновенье как бы остолбенел. Потом быстро распахнул дверь. Кого-то крикнул. И, буквально извиваясь от поклонов, стал звать меня во второй этаж. Это было страшно и отвратительно. Но случись что-нибудь подобное теперь – я отнёсся бы иначе. Я понял бы, что один скверный монах ничего не доказывает. Но тогда – это подействовало на меня, как удар палкой по больному месту. Я буквально как сумасшедший выбежал из монастырской гостиницы и опомнился только на железнодорожной станции за несколько вёрст от монастыря... Конечно, я был неправ. Нельзя придавать значение такой мелочи. Но когда в душе нет ни одного живого места – не рассуждаешь... Оглядываясь назад, я вижу, что Бог спас меня. И злой монах оказался для меня добрым гением: какой же я монах, в самом деле. Ну, а тогда очень тяжело было...

– Да, – проговорил о. Исаакий в раздумье, – много больших соблазнов в монастыре...

И, повернувшись ко мне, он долгим и внимательным взглядом посмотрел на меня, точно стараясь рассмотреть что-то в темноте.

– Оставайтесь у нас, – сказал он, – здесь вам будет очень хорошо.

– Мне и в миру хорошо, – ответил я, – уходить из мира, по-моему, можно только при одном условии: когда человек чувствует, что мир для него – гибель, а монастырь – спасение.

– Каждый на своём месте должен быть, – решительно произнёс всё время молчавший о. Иван.

– Ну, зачем монастырь, – отозвался и о. Сергий, – всюду жить можно...

– Конечно... это так, – снова задумчиво сказал о. Исаакий, – и в миру можно спастись, и в монастыре погибнуть. Вообще между монастырём и миром связь гораздо более тесная, чем принято думать. Вот часто осуждают монахов: какие, мол, это монахи – молятся плохо, грешат, как мирские люди, такие да сякие... Конечно, правда: монахи плохи. Да откуда им быть хорошими? Каков мир – таков и монастырь. В миру всё ослабло, всё в расстройстве, все души в упадке, ни веры, ни подвига – и монастырь в упадке. Духовная слабость в миру – духовная слабость и в монастырях. Монастырь надо судить не той меркой, каким бы он должен быть, а той, как люди в миру живут. И тогда мы не будем судить его так строго. Может быть, даже увидим тогда, что, как ни плохо живут в монастырях – всё лучше, чем в миру. Над миром можно подняться только на известную высоту. Если мир низок, то и подняться над ним люди высоко не могут. Монахи – дети этого же мира, со всеми его слабостями и грехами... Я долго, очень долго думал, почему это нет у нас таких подвижников, как прежде, почему мы, например, не способны на такие подвиги, как древние пустынники? Несколько раз хотел я применить к своей жизни их устав: так же поститься, как они, так же молиться... Нет! Вижу, что для нас это совершенно невозможно. Вот в Грузии, например, я видел пещеры, где спасались древние пустынники. Воды поблизости нет. Надо спуститься с горы, пройти дальше, чем отсюда до Брамбы, – и ходили, трудились! А пища? У нас огород, картофель, кукуруза – они ничего не сеяли, питались сухими кореньями... Чувствую, что и ревность к подвигам не та... слабость какая-то... немощность духа... И не знаю, отчего это так?.. Думаю, что всё это от мира, из которого вышли и от которого не можем оторваться. Примиряешься, конечно, с этим. Потому всё не силами человеческими – а по благодати Божией, но всегда сокрушаешься, когда читаешь о прошлом, сокрушаешься о немощности своей, о том, что нет настоящей ревности подвизаться в молитве и посте...

О. Исаакий говорил всё это не спеша, не волнуясь, очень спокойно, но от этого ещё твёрже звучало каждое его слово. Слышалась в тоне его большая тоска настоящего подвижника о жизни более совершенной, более соответствующей запросам духа.

Давно уже последний вечерний свет погас на поляне и загорелись близкие, яркие звёзды. И здесь, как у о. Никифора, кричал в лесу филин: "У-гу... у-гу-гу-гу!.."

Но этот крик был гораздо ближе. Не так походил на дальний человеческий зов – и производил совершенно другое впечатление.

– Ишь как кричит, надрывается, охрип даже, – посмеялся над ним о. Сергий, – это он свою подружку кричит, а та что-то помалкивает. А то начнут перекликаться: он кричит громко, а она отзовётся тихонечко. Всю ночь перекликаются.

Я рассказал, как мне было страшно от этого крика у о. Никифора.

– А мы любим этот крик, – сказал о. Исаакий, – что-то дальнее напоминает...

Становилось свежо. Потянул ветер с гор.

– Зачем вы босым ходите? – спросил я. – Ведь вредно: у вас, отец Исаакий, лихорадка, отец Сергий кашляет.

– Ничего, – быстро проговорил о. Сергий, – это мы хотим приучиться... чтобы всегда так...

Я слышал, как о. Иван в темноте усмехнулся.

– Вы что, отец Иван?

– Вспомнил. В Драндском монастыре юродивый был. Всегда ходил босой. Один иеромонах как-то его спрашивает: "Давно это ты босиком ходишь?" А тот, аки древний юродивый, отвечает: "Давно!.. Я и родился босой"...

– Теперь пойдёмте, помолимся – и пора спать, – сказал о. Исаакий и встал.

Встали и мы все.

– А завтра пойдём гулять на хребет нашей горы, – предложил о. Сергий, – если погода хорошая будет, вид оттуда замечательный и на долину, и на снежные горы...

– Пока вы гулять будете, я в келью к себе схожу, всё ли у меня благополучно, – сказал о. Иван.

– Разве нам не по пути?

– Сначала по пути, а потом мне направо, а вам прямо в гору.

– Вот где поснимать можно, – говорил о. Сергий, ведя меня в темноте к келье, – только бы погода хорошая была...

Он говорил это так, точно сам был заядлый фотограф и поснимать горы считал чуть ли не самым важным делом жизни.

Опять мы вошли в маленькую келью. О. Сергий зажёг свечу и встал к аналою. После вечерней свежести в келье было тепло и ещё сильней пахло церковью.

Опять служба была долгая, истовая – но без всякой нервности, спокойная и трезвая. О. Сергий кашлял всё чаще и под конец совсем не мог читать. За него встал о. Иван. Читал он так же, как и у о. Никифора, но здесь и в его тоне звучало что-то другое. И чем дальше шла служба, тем спокойнее и как-то твёрже становилось на душе. Это настроение в конце концов вылилось в уверенность:

– Всё будет хорошо... Ничего не случится...

И когда я шёл спать, мне кажется, явись предо мной не только сумасшедший монах, но и сам дьявол, – я не испугался бы его нисколько!

XVI. Утром. – Подъём на гору.

Желание о. Сергия исполнилось: утро было прекрасное. Ни облачка на небе. Утренний воздух свеж, приятно вздрагиваешь от него и чувствуешь во всём теле молодость и бодрость. И кругом всё кажется молодым, ярким, радостным...

С улыбкой встречает меня о. Иван. И я вижу в глазах его то же утреннее настроение. О. Исаакий положительно помолодел за ночь! Меньше морщин на лице, а в глазах переливается что-то молодое, немного лукавое – таким он был, наверное, когда не было у него тёмной бороды с белой, как серебро, проседью...

А о. Сергий точно по воздуху носится! Оказывается, он и в самом деле пред отходом на гору решил угостить нас пышками...

– Пожалуйте... сейчас будет готово, – на ходу говорит он мне и, показывая на небо, весело прибавляет: – Погодку Господь дал... Вот теперь поснимаем!..

– Когда это вы успели и пышки уж приготовить, – удивляюсь я.

– Это недолго... В монастыре в пекарне был – научился.

О. Сергий исчезает – а через минуту я снова вижу его в летней кухне, за кухонным столом.

– Он рано встаёт, – говорит о. Иван, – в два часа ночи правила читает. А сегодня после правил прямо за пышки принялся.

Пышки о. Сергия удались на славу!

В наших местах они называются лепешками. Круглые, как блины, но гораздо толще, в величину большой сковороды, пухлые, горячие, пропитанные маслом... Обжигаешься и скорей запиваешь чаем, чтобы не так жгло рот.

– Никогда не ел таких удивительных пышек! – говорю я.

– Ничего нет удивительного, – говорит о. Иван, – никогда не ели их на таких горах.

О. Сергий сам не садится. Он только прислуживает. Не даёт нам опомниться: кончим одну пышку – на столе другая! В воздухе тянет тёплым запахом кухни. Солнце ещё не поднялось из-за гор, но разлилось уже нежно-розовым светом на снежном хребте.

О. Сергий буквально светится от счастья. На минуточку он даже задерживается у стола только для того, чтобы полюбоваться на нас и на наш аппетит.

Мы все едим с наслаждением и все улыбаемся, глядя друг на друга и на о. Сергия.

Но пышки на тарелке начинают исчезать всё медленнее. Прежде чем положить кусок в рот, мы долго дуем на него: боимся обжечься. И наконец не доедаем большую половину. О. Сергий замечает эту перемену. Огорчается. Но о. Иван утешает его:

– Мы доедим их холодными.

О. Сергий неохотно, но примиряется с этим компромиссом и говорит:

– Так вы собирайтесь, а я пока допеку.

– Да сам-то ты ешь, – вдогонку кричит ему о. Иван.

– Я после! – уже из "кухни" отзывается о. Сергий.

– Всегда он так: поглядит на других – и сыт!

–––––

До хребта горы – идти около часа.

Крутых подъёмов нет, скал и обрывов тоже. Всё время приходится идти лесом, иногда косогорами, густо покрытыми низким цветущим кустарником, напоминающим олеандр, колючей ожиной с красными незрелыми ягодами и ещё какой-то вьющейся колючей травой.

Лес местами – такой же тенистый, столетний пихтовый бор, как около кельи, местами – молодой, частый, полухвойный-полулиственный.

В воздухе постоянно сменяется то один, то другой запах. То запахнет чем-то пряным, напоминающим мяту, то смолой, то душистыми сладкими цветами, похожими на тёплый мёд, то грибами, то влажной прошлогодней листвой. Но иногда врезается острый, отвратительный запах спирта, смешанного с какой-то одуряющей вонью.

– Это черви такие есть, – объясняют мне, – сейчас ещё мало их, а осенью, бывает, вздохнуть нельзя. Особенно если по нечаянности наступить на него. Так одуряет, что голова кружится.

Мы нашли несколько таких червей: довольно большие, белые – вершка два. Сидят на земле неподвижно. Когда до них дотронешься – свертываются.

О. Сергий показывает мне громадный, обросший мохом камень, круглый как шар:

– Этот камень сорвался откуда-то с вершины, налетел на пихту, пихта упала и свалила собой другую.

И действительно, тут же недалеко лежат две полусгнивших пихты.

– Я несколько раз видел, как деревья от молнии загораются, – говорит о. Сергий, – у нас на поляне обожжённая пихта стоит – это при мне случилось. Гроза была сильная. Гром не переставая гремел... да вдруг как ударит – точно тут на поляне разорвалось что. И разом ослепило меня. Смотрю: громадное пламя вспыхнуло – всё дерево в огне. Красиво было смотреть.

– Сейчас наши дороги разойдутся, – сказал о. Иван, – это поляна отца Семёна. Вы в гору свернёте, а мне надо немного вниз спуститься, всю гору кругом обойти и вон на ту вершину подняться: там и живу.

– Отец Семён дома? – спросил я.

– Нет, он с месяц как ушёл – что-то насчёт воинской повинности надо ему; всё-таки огород успел справить – ничего...

Действительно, огород оказался в полном порядке.

– Смотри-ка, отец Сергий, – сказал о. Исаакий, – лук-то у него лучше нашего. У нас градом побило, а у него ничего.

Нашли несколько спелых ягод клубники и смородины. Келья была отперта. На террасе висел старый изорванный подрясник.

– Ну, вы отдыхайте здесь, – проговорил о. Иван, – а я поскорей пойду.

Но и мы долго отдыхать не стали. Над горами потянулись редкие, точно синеватый дым, облака. О. Сергий уже несколько раз с тревогой посматривал на небо и теперь торопил: как бы погода не испортилась, а то и поснимать не удастся.

Ближе к вершине лес почти исключительно хвойный. Каждый поворот открывает неожиданный вид то на одну, то на другую сторону хребта. Слева горы сравнительно невысокие, возвышаются мягкими холмами, сплошь покрытыми лесом. Справа видна дальняя снежная цепь.

Мы входим на небольшую, совершенно ровную площадку, заросшую невысоким ельником. Здесь устроена скамеечка. О. Сергий и о. Исаакий видят её в первый раз.

– Должно быть, отец Семён сделал, – улыбается о. Сергий, – он всё тут за грибами ходит.

До вершины теперь недалеко. Мы делаем последнее усилие и без передышки всходим на самую вершину.

XVII. На горном хребте

Холодный ветер резко ударяет в лицо. Белая цепь гор, освещённая солнцем, слепит глаза. Внизу, на страшной глубине, открывается вся долина по реке Кодор с едва видными домиками поселенцев и сереющей нитью шоссе. Дух захватывает смотреть туда, вниз. И кажется, что ветер, вырвавшись из-за гор, подхватит и унесёт с собой...

Несколько мгновений мы стоим молча. Я чувствую, что на глазах выступают слезы – может быть, от ветра, может быть, от яркого солнечного света, а может быть, от непередаваемого лучезарного чувства, расширяющего душу...

– Господи, – говорит о. Сергий, – хорошо-то как!

Но его огорчает, что облака всё больше застилают вершины гор – и помешают снимать.

Стоять холодно. Мы идём по тропе вдоль хребта. Часто останавливаемся и, несмотря на облака, снимаем горы.

– Вот эта вершина называется гора Хутиа, – показывает мне рукой о. Сергий, – снимите её, очень красиво выйдет.

– Нет, отец Сергий, выйдет не очень хорошо: облака мешают.

– Всё-таки снимите...

По обрыву растут ели и пихта. Нам видны только вершины их. Выбираем прогалины между деревьев. Останавливаемся и смотрим, как в раму, на долину и горы.

На одной из таких остановок я долго ждал, чтобы прошли облака: хотелось снять горы. О. Сергий, опершись на палку, задумался. Он стоял на упавшем пне, около большой, совершенно одинокой в этом месте пихты. Я не мог удержаться: перевёл аппарат и снял его.

О. Исаакий заметил всё это и засмеялся.

– Сняли тебя, отец Сергий! – сказал он.

О. Сергий только руками всплеснул:

– А я думал, горы снимаете... жду, облака пройдут... Как же вы это успели-то?.. Ах, искушение!..

И он долго потом подсмеивался над собой.

О. Исаакий рассказал мне, как ходили на одну из самых дальних горных цепей пустынники искать удобных для келий мест:

– Отец Трифиллий да ещё два брата ходили туда...

– Это какой отец Трифиллий, – спросил я, – который недалеко от отца Никифора живёт?

– Да, этот самый. Ведь он все горы исходил и излазил. Вон, видите, выступ чернеется, а около него снег. Так вот на самом этом месте стали они подыматься. Снегу много было – не разберёшь, где гора, где просто так снег навис. И оборвись они. Покатились прямо в пропасть. Один ногу сломал. Ну, как оттуда нести? Невозможно! Пришлось оставить лежать в снегу. Один дежурил около него, другой за пищей сюда ходил... Долго болел – ничего, слава Богу, поправился.

Около самой тропы растёт пихта. Их немного здесь, на вершине. В глаза бросается вырезанный на гладком стволе крест.

– Это отец Трифиллий вырезал, – говорит о. Исаакий.

– Вы слышали, отец Исаакий, он хочет уходить из своей кельи, – сказал я.

– Да, слышал. Мешают! Он давно безмолвия ищет. Хорошей жизни человек. И простой. Не знаю, найдёт ли удобное место.

Тропа, чем дальше, тем гуще заросла цепкой травой. О. Сергий идёт впереди нас и палкой бьёт по траве то направо, то налево.

Я долго не могу понять – зачем он это делает: шалит, точно маленький! Но шалость совершенно не идёт к о. Сергию.

Оказывается, это он расчищает дорогу мне и о. Исаакию!

О. Исаакий окликает его:

– Не пора ли спускаться, отец Сергий?

– Да, пожалуй. Теперь тропа пойдёт густым лесом. Гор всё равно видно не будет.

– Значит, той же дорогой назад идти? – спрашиваю я.

– Нет, зачем же, – говорит о. Сергий, – этак не интересно. Будем спускаться по новой дороге, прямо здесь и пройдём косогором. Земля мягкая, камней нет. Хоть оно и покруче немножко, а идти легче.

Последний раз смотрим мы на снежные горы в узкий просвет между двух пихт и начинаем спускаться вниз.

Косогор действительно совсем другой, чем тот, по которому мы подымались на гору: там были местами мелкие камни, местами – заросли ожины и цепкой травы. Здесь земля мягкая, как пух, трава высокая, но тоже какая-то мягкая, с широкими бархатистыми листьями. Довольно круто, но нога тонет в мягкой земле, не скользит, и идти совсем не трудно.

О. Сергий показывает мне на глубокую яму у корня пихты:

– Это Мишкина келья.

– Много здесь медведей?

– Очень много. Мы их постоянно видим.

– Не боитесь?

– Ну конечно, нет! Мишка добрый: только поесть любит. Особенно лаком до кукурузы.

– Я раз очень близко с медведем встретился, – говорит о. Исаакий, – иду как-то, и вот в самом узком месте, помните, где крутой подъём, пониже отца Вениамина, слышу, кто-то идёт навстречу. Я снизу шёл. Всматриваюсь вверх, в гору – медведь! Увидал меня – остановился. Я тоже остановился и кричу: "Мишка, куда идёшь, давай дорогу!" Послушался: постоял-постоял и побежал в лес.

Жить им привольно здесь – ягод много. Никто не пугает.

О. Сергий нашёл несколько белых грибов. Срывая их, всё приговаривал:

– Соус какой сделаю! С картофелем... вкусно будет. Попробуйте нашего рукоделья!

– А мало их что-то у вас.

– Да, мало почему-то. Вот около отца Трифиллия больше. Он собирает, сушит – любитель!

Спускаться делается довольно трудно: опять начались камни и колючая трава. О. Сергий то быстро идёт вперёд и опять, как на вершине, расчищает дорогу, то подходит сбоку и в самую критическую минуту удивительно ловко задерживает мою ногу, съезжающую вниз, своею ногой...

Но вот и знакомая поляна. Мы опять вышли к келье о. Семёна, хотя и другой дорогой. Отдыхаем немного. О. Сергий и о. Исаакий любуются на огород, который почему-то меньше пострадал от града, чем у них.

От кельи о. Семёна мы опять идём новой дорогой. Я всё время чувствую себя, как будто бы возвращаюсь в свой постоянный дом. И когда вспоминаю, что завтра утром мне предстоит уйти отсюда, чтобы никогда не вернуться в эти места, делается как-то странно, точно не можешь определить – что же на самом деле: то ли, что здесь мой дом, или то, что я завтра уйду?

– Скоро будем дома, – говорит о. Сергий.

– Мне хочется поскорей домой.

– Устали? – спрашивает о. Исаакий, приостанавливаясь.

– Нет, не устал. Просто так. Хочется посидеть дома...

Мы выходим на нашу поляну с другой стороны, и я до самого последнего момента не узнаю дороги. Лес обрывается, и прямо перед глазами знакомая келья, маленькая терраска, маленькая летняя кухня в сторонке, а за кельей высокие-высокие, издали ещё более величественные пихты.

Я обрадовался до смешного. Точно долгие годы не был в родном доме и теперь вернулся...

О. Сергий сразу становится хлопотливым хозяином. Он уже поглощён, видимо, вопросом, как лучше приготовить нам то-то и то-то... Торопится. Намного опережает нас. И когда мы с о. Исаакием подходим к келье, он уже с ведром в руках идёт к колодцу.

Почти в одно время с нами возвратился и о. Иван.

– Ну что, как у тебя? – спрашивает его о. Исаакий.

– Ничего, всё благополучно – слава Богу.

– А почему так долго ходил?

– Мука подмокла. Просеял её, просушил. Жирана видел, – обратился он ко мне, – только далеко – стрелой мчался. А то однажды удивительно было: на поляне у меня жиран пасся, близко – вот как до кельи. Животное пугливое – прямо-таки удивился я тогда. Выхожу как-то на терраску, смотрю: на поляне жиран. Я стою, не двигаюсь. Он ничего: подходит всё ближе, ближе... Посмотрит на меня, прислушается – я стою, не шевелясь. Опять ничего – ест себе траву... Долго я на него любовался. Ну, а как шевельнулся я – он в лес, как ветер, и глазом моргнуть не успел.

Вышел из кельи о. Сергий.

– А, отец Иван! Вернулся. Ничего, благополучно? Пойдём стряпать!

– Пойдём, теперь после путешествия хорошо подкрепиться.

– Соус из белых грибов сделаем.

– Да ну! Неужто нашли?

– Нашли! Вот посмотрите, какой соус выйдет!

– А вы пока отдохните, – сказал мне о. Исаакий.

Я пошёл к себе.

И снова, входя в маленькую комнатку, без стола и стульев, с узенькой койкой, на которой лежал изорванный кусок одеяла, а на стене висела картина, изображающая старика и женщину с распущенными волосами, стреляющую в него из лука, я опять почувствовал странное ощущение, точно я вхожу в "свою" комнату, в которой всегда жил и всегда буду жить...

XVIII. Разбойники

Вечером мы опять сидели около кельи и опять разговаривали до поздней ночи.

Но теперь разговор наш был о другом: мне рассказывали о разбойниках.

Разбойники нападали несколько раз и на о. Сергия, и на о. Исаакия. Рассказывали они об этом опять-таки совсем не так, как о. Никифор.

Там разбойники окружены были тем же мистическим светом, что и вся личность о. Никифора. Он чувствовал их приближение. Они являлись как бы орудием бесов, искушавших его. Они были не столько разбойниками, сколько искушением – одним из внутренних препятствий на пути его спасения.

Здесь подвижники были другие – другие были и разбойники. И о. Исаакий, и о. Сергий говорили о них без тени злобы, с удивительно милым добродушием. Почти с юмором. В рассказах этих, вместе с тем, выражалось много смирения и истинно христианского отношения к злу – но разбойники их были простые определённые люди, внушающие страх тоже не мистический, а самый простой общечеловеческий страх.

У о. Никифора – это бесы в костюме разбойников. Здесь – самые настоящие мингрелы с револьверами, кинжалами и винтовками.

– Один раз он так напугался, что убежал от них, – подсмеивается о. Исаакий над о. Сергием.

– Я не испугался, – говорит о. Сергий, – я думал, так лучше будет... Отец Исаакий в келье был, а я вон на том конце поляны. Вижу – схватили они его. Как, думаю, быть? Спрячусь, думаю: одного-то скорей отпустят. Вот когда первый раз пришли, верно – испугался... Без привычки! Как схватили они меня, приставили револьвер к груди: "Деньги!" – кричат. Я весь дрожу: и руки трясутся, и ноги трясутся – зуб на зуб не попадает, право! И главное, сделать-то с собой ничего не могу. Трясусь и трясусь... Денег, конечно, не было. Перерыли всю келью: даже на подлавку слазили! Сапоги, чашки, ложки – всё начисто взяли... Ушли они – а я всё в себя прийти не могу, точно в лихорадке, озноб сделался...

– А у вас, отец Иван, бывали разбойники?

– Как же! Один раз пять рублей взяли – да ещё чужих! Дали мне эти деньги в монастыре, передать одному брату-пустыннику. Передать-то я ещё не успел, а они как раз и пожаловали. Первым делом, конечно, деньги! Это у них всегда первое слово. Деньги спрятаны хорошо были. Может быть, и не нашли бы их. Только подумал-подумал я – нет, всё равно отдам! Пошёл в келью – достал пять рублей и отдал.

– А ты расскажи, отец Сергий, как разбойник тебе сапоги вернул, – сказал о. Исаакий.

О. Сергий засмеялся:

– Да, да – вот какой разбойник хороший попался! Дело так было. Пришли как-то разбойники. Все вооружённые: винтовки, револьверы, кинжалы. Я на молитве стоял. Вывели меня из кельи, а сами начали шарить. Всё обыскали. До последней тряпки в мешок к себе поклали. Были у меня сапоги – и те взяли. Осталось только то, что на себе: подрясник да скуфейка. А нога у меня тогда болела. Я и говорю одному из них: "Отдай мне сапоги назад". Взял, завернул вот так и показываю ему ногу: "Видишь, говорю, нога у меня болит, мне никак без сапог нельзя". – "Хорошо, хорошо, говорит". Пошёл к мешку, достал сапоги – принес: "На, говорит, носи!" Уж не знаю, что это с ним сделалось...

– Помните, в Драндском монастыре монах к вам приходил? – обратился ко мне о. Иван.

– Как же, конечно, помню: отец Нафанаил?

– Да-да! Ведь он немного жил у нас – и как раз на разбойников попал.

И почему-то все при этом воспоминании улыбнулись.

О. Исаакий стал рассказывать:

– Были у нас разбойники. Всё, что только можно было, забрали и ушли. Мы думаем: надо отца Вениамина предупредить. Поскорей собрались – и чуть ни бегом к нему! Приходим, а они уж там! Раньше нашего пришли: в гостях у отца Вениамина сидят. Крик такой, беда! Деньги давай... Грозятся. И отец Нафанаил тут. На нём золотые очки были. Схватил он эти очки, подаёт разбойнику: "Возьми, говорит, это самое ценное, что у нас есть". Не взяли! "Нам, говорят, очков не надо. Нам деньги надо". Чудаки!

– А то ещё вот искушение-то, – покачал головой о. Сергий, – это в первый же раз было, когда я больно напугался-то. Мучили они меня, мучили угрозами своими. И кинжал к горлу приставляли, и револьвером грозили, всё деньги требовали. Я бы и рад дать, чтобы отпустили поскорей, да денег никаких нет. И вот один пристал: "Покажи, где товарищи живут!" – "Ну нет, говорю, никаких товарищей показывать я вам не стану, если надо вам – сами ищите!"

И ведь вот: не то плохо, что вещи все забирают, а самое это устрашение. Не бьют, ничего, а страхом истерзают всего. Так живёшь, думаешь: смерти не боишься. А тут видишь: не хочется ещё умирать, страшно... Беда с этими разбойниками. Боже сохрани!

О. Исаакий сказал:

– Я недавно объездчика видел: "Теперь, говорит, разбойники не будут вас трогать – можете не беспокоиться". Не знаю, почему так сказал.

– А потому, – уверенно проговорил о. Иван, – что в Сочинском округе недавно разбойников у пастухов нашли и воспретили им за это на горах пасти скот. Жил там горный инженер или землемер – не знаю, кто. Только, что жил в горах и лес измерял. Разбойники ограбили его и убили. Через некоторое время этих разбойников нашли в горах у пастухов. Теперь казна и не даёт пастбища, и негде им скот пасти. Вот они и боятся... Ведь все эти разбойники или сами пастухи, или живут с пастухами.

– Может быть, и так, – согласился о. Исаакий.

– А всё-таки, – сказал о. Иван, – хорошо и то, что разбойники к нам приходят. Пустыня больше всего тем и хороша, что нигде так не чувствуешь промысел Божий, как здесь. В миру на то надеешься, на другое надеешься: на себя, на знакомых, на деньги, на полицию, на сторожей – решительно на всё... А здесь один. И прямо перед Богом. И ни на кого, как на Бога, надеяться не приходится.

– В пустыне жить и трудно, и хорошо, – своим задумчивым тоном сказал о. Исаакий, – сначала кажется, что никакого смысла нет одному жить, на горе, с дикими зверями... а как поживёшь подольше, так и видишь, что только тут и открывается настоящий смысл жизни... потому что в Боге он, а не в мирских заботах... Я вот рад, что Господь болезнь посылает... Ближе к концу. Слава Тебе, Господи.

Стало совсем темно. И опять, как накануне, встал о. Исаакий и сказал:

– Пойдёмте, помолимся. А потом отдыхайте. Завтра вам дорога дальняя, надо как следует отдохнуть. А то, может быть, погостите? – с полуулыбкой спросил он.

– Нет, не могу.

– Пойдёмте, помолимся, – повторил о. Исаакий.

Это был последний мой вечер на Брамбских горах.

XIX. Последний день

Утром, перед отходом, я пошёл погулять по расчищенной о. Сергием дороге. За два дня, проведённых здесь, я полюбил это место. Хотелось попрощаться с ним. Прошёл несколько раз. Мягкая тень ложилась от стволов на дорогу. Душистый, тёплый воздух переливался на солнце. И откуда-то издали, точно с неба, звучал дальний говор вершин пихтового бора.

Навстречу мне шёл о. Исаакий. Босой, неторопливой походкой, как всегда спокойный, серьёзный...

Он подошёл ко мне и сразу начал с вопроса, о котором, очевидно, только что думал:

– Бывали ли у вас в жизни минуты исключительной, необыкновенной радости?

Вопрос был для меня несколько неожиданный, но я сейчас же вспомнил один случай из своей жизни и рассказал его.

– Такими воспоминаниями надо особенно дорожить, – сказал о. Исаакий, – бывает в жизни очень тяжело, унываешь, всё кажется серым, ненужным. В отчаяние готов впасть, наконец. Но в самую трудную минуту посылает Господь такую радость, что разом всё она озарит в душе! И целая полоса жизни – и прошлая, и будущая – надолго вперёд наполняется духом живым. Такая радость не от житейских удач бывает – её Господь посылает по благодати.

Немного прошли молча.

– А я опять хочу уговаривать вас остаться, – сказал о. Исаакий, улыбаясь одними морщинками около глаз.

– Нет, не могу, я и так запоздал...

– Вы думаете, погостить остаться? Нет! Совсем оставайтесь.

– То есть как это? Совсем остаться здесь жить?

– Ну да, остаться жить с нами, – серьёзно сказал о. Исаакий.

– Что вы, отец Исаакий!

– А почему бы вам не остаться?

– Да, во-первых, я не могу этого сделать... по многим причинам... А главное – не хочу.

– Почему не можете и почему не хотите? – продолжал настойчиво спрашивать о. Исаакий.

– Не могу и по внешним причинам, которые для вас не интересны, и по внутренним: у меня нет ни достаточной веры, ни сил, ни подготовки для такой жизни. А почему не хочу? Отчасти я уже говорил вам об этом: я не чувствую в "мирской жизни" ничего гибельного. Если я делаю что-либо дурное – всегда виноват сам, а вовсе не "мирская жизнь". И пока, по крайней мере, я вижу определённую возможность жить в миру полной, осмысленной, хорошей жизнью. Зачем же мне бежать от мира, от тех людей, которых я люблю, от той деятельности, к которой чувствую призвание? И куда бежать? Бежать туда, где жизнь сама по себе, несомненно, в своём роде прекрасна, но мне совершенно недоступна.

Всё, что я говорил о. Исаакию, было моим искренним и глубоким убеждением. Но, к удивлению моему, мои слова не произвели на него решительно никакого действия.

Так же спокойно и уверенно он повторил:

– А всё-таки оставайтесь жить с нами. Здесь есть удобные поляны, лесу сколько угодно. Келью построить недолго. У нас хорошо, тихо... Никого нет. Птицы да звери. Не спеша, понемножку, с Божьей помощью, всё у вас наладится. Поверьте мне – оставайтесь.

И теперь слова его уже не казались мне такими несообразными. Я сказал:

– Сейчас это, во всяком случае, невозможно. А за будущее, конечно, никто поручиться не может.

О. Иван вышел из кельи посмотреть, где мы. Пора было идти.

– Приезжайте к нам на будущий год, поживите подольше. Войдите в нашу жизнь, многое тогда решите по-иному.

– Чай готов, пожалуйте! – крикнул о. Иван, увидав нас.

– Сейчас идём, – отозвался о. Исаакий.

И вот опять мы на маленькой знакомой терраске, за маленьким столиком, и мой край – в знак трогательного внимания к гостю – покрыт стареньким-стареньким полотенцем. На тарелке горкой наложены вчерашние пышки, расставлены стаканы, а чайник, чтобы не занимать места на столе, стоит на перилах.

Читаем молитву.

О. Исаакий делает заключительный возглас:

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас.

И мы садимся.

Я уже чувствую приступ той особенной грусти, которая бывает перед отъездом в дальнюю дорогу, особенно когда почти наверное знаешь, что назад не вернёшься никогда.

О. Сергий так нежно, заботливо угощает, что нет сил отказаться и не взять холодной пышки, хотя совсем не до еды. О. Иван делает над собой усилие и хочет, по обыкновению, подбодрить всех:

– Что же это мы какие печальные, – говорит он, – не на веки вечные прощаемся. На будущее лето, как захочется вам на дачу ехать, вспомните о нас и приезжайте, всё равно как на дачу. Лес у нас хороший. Воздух здоровый. Стряпать отец Сергий будет соуса да пышки...

Он хочет улыбнуться, но я вижу, что и ему грустно. О. Исаакий молчит. Смотрит куда-то далеко, в лес, и о чём-то думает.

О. Сергий по-своему тоже старается вывести всех из грустного настроения. Он начинает говорить о хозяйственной стороне нашего путешествия.

– Ты, отец Иван, пойдёшь провожать до дилижанса? – спрашивает он.

– Да-да, обязательно. Провожу до Цебельды. Посажу на дилижанс, тогда уж буду спокоен, что всё благополучно.

– Пышек с собой возьмите, а то хорошего хлеба во всю дорогу не достанете. Потом надо бы палку взять с железным наконечником – легче спускаться будет.

– Ничего, сойдём хорошо. Ты ведь с горы тоже проводишь?

– Конечно, провожу.

– Ну, вот вдвоём и спустим их.

– Нам надо ещё к отцу Вениамину зайти, – говорю я, – во-первых, попрощаться, а потом, я крест да ложечки у него оставил.

– Это по пути, – прервал своё молчание о. Исаакий, – мы захватим его с собой – проводим вас до крутого спуска. А отец Сергий пойдёт дальше.

Торопимся кончить чай, чтобы поскорей идти. Вещи почти все уложены, осталось только нужное для чая: наша посуда, чайник, ложки, ножи...

Пока о. Исаакий и о. Сергий надевают сапоги "в дорогу", о. Иван аккуратно укладывает всё в свою сумку, прилаживает её на спину, приносит мне палку с острым концом. И наконец все мы готовы и двигаемся в путь.

Последний раз смотрю я на поляну – и сейчас она стоит перед моими глазами именно такой, как запомнил я её в ту минуту, перед нашим уходом: и келья с низкой крышей, и грядка высокого гороха, и смешная, маленькая летняя кухня, и кривое окошечко из той комнаты, где я спал, и высокая трава в конце неразделанной части поляны, и тёмная, почти чёрная опушка леса, и корявое, обожжённое молнией дерево, и прозрачная даль снежных гор...

Входим в лес. Поляны больше не видно. Но шум пихт всё тот же, и влажные нити мха висят всё так же, как и на опушке. Этот лес – неразрывная часть какой-то невидимой большой кельи, и как бы далеко мы ни ушли, всё время будет казаться, что вот сейчас, за этими деревьями, откроется поляна с грядкой высокого гороха и кельей о. Сергия.

О. Сергий идёт впереди меня, худенький, с мочальными волосами. Спина его согнута. Ноги тяжело переступают в непомерно больших сапогах. Сзади меня о. Исаакий. А всех впереди – сильный, широкоплечий о. Иван.

Мы идём по узкой тропе. Травы почти нет. Но роса такая сильная, что ноги всё-таки чувствуют сырость и по телу нет-нет пробегает холодная дрожь.

Понемногу тяжёлое настроение рассеивается. Мы вспоминаем, как шли по этой дороге от о. Вениамина. Смеёмся над иларионовским "членом Государственной думы", над переполохом от фотографического аппарата и над о. Константином, испугавшимся за свою дранку.

Совсем не похоже, что меня провожают, просто гуляем по лесу. Утро свежее, но ясное, весёлое. Почему не пройтись до о. Вениамина, а потом вернуться назад, "домой", в келью с узенькой койкой и стариком-подвижником на стене?

Утренние тени в лесу становятся отчётливее, темнее – это солнце ударило из-за гор по вершинам деревьев. И когда мы выходим к келье о. Вениамина – весь лес сверху обведён огненной лентой.

Дверь в келью о. Вениамина закрыта.

– Неужели спит? – удивляется о. Иван.

Входит на терраску, снимает с плеч сумку и громко произносит:

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас.

Не сразу из кельи раздаётся:

– Аминь.

И, низко нагнувшись, чтобы не задеть косяк головой, показывается фигура о. Вениамина.

Лицо заспанное, сам большой, мохнатый. Видимо, мы разбудили его.

– Неужто спал? – удивляется и о. Сергий.

– Да я встал-то давно, правила прочёл. Устал. Прилёг – да и заснул.

Он щурится от яркого света и смущённо улыбается.

– Здравствуйте, отец Вениамин, – говорю я.

О. Вениамин не слышит и наскоро приглаживает бороду и волосы.

– Отец Вениамин, с тобой здороваются!

О. Вениамин быстро протягивает мне руку. И, всё так же смущённо улыбаясь и щурясь заспанными глазами, говорит:

– Я думал: сначала помолимся.

Мы идём в келью. О. Вениамин встаёт за аналой и начинает читать.

После молитвы ещё раз здоровается со мной. Неумело и неуклюже трясёт за руку. Здоровается и со всеми остальными.

– Я к вам попрощаться, отец Вениамин, – говорю я, – и подарки ваши захватить.

– Они готовы уж, завёрнуты, я ждал вас.

Он достаёт их из-под аналоя.

– А к тебе у меня просьба, – обращается он к о. Ивану, – снеси, пожалуйста, на обратном пути отцу Никифору липовый цвет.

– Вы что же, лечитесь липовым цветом? – спрашиваю я.

– А как же! Чуть простудишься, грудь заложит – сейчас липовый цвет. Это у нас первое лекарство, очень хорошо помогает.

О. Иван укладывает всё в свою сумку, снова надевает её на плечи, и мы отправляемся дальше.

Солнце совсем вышло из-за гор, и вместе с высыхающей росой от земли подымается крепкий, опьяняющий запах...

Мы идём с о. Вениамином рядом. Я взглядываю на него и вспоминаю тонкий белый крест его работы.

– Где это вы так хорошо научились резать по дереву?

– На Старом Афоне.

– Вы долго жили там?

– Лет десять.

– А почему же ушли? Вот уж где можно было жить в безмолвии!

– Нет, на Старом Афоне теперь безмолвия никак найти нельзя. Потому и ушёл. Всюду народ. А потом, дорого – средства не позволяют.

– Как то есть – дорого?

– Надо купить себе келью, даже, скажем, не купить, а в аренду снять. Теперь там каждая пещера в аренду сдаётся. Хозяева больше греки. За самую плохенькую пещеру заплатишь рублей двести... По-монастырскому там жить – ничего, хорошо. А кто хочет в пустыню уйти – некуда!

– Как же вы сюда-то попали, отец Вениамин?

– Как попал? Приезжали туда монахи с Нового Афона, рассказывали, что вот тут, на Кавказских горах, пустынники живут, а я уж давно в мыслях имел, как бы уйти в безмолвие. Подумал, подумал – взял да и поехал. Приехал в Россию – даже к родным не зашёл: прямо сюда.

– Думаете и дальше здесь жить?

– Как Богу будет угодно. Жить хорошо. Если бы своя церковь – лучшего не надо.

Мы дошли до того места, где два дня назад о. Вениамин поклонился мне земным поклоном. Даже трава всё ещё примята была на том месте, где мы стояли с ним. Спускаемся по узкой дороге, по которой так тяжело было идти после ссоры с о. Вениамином. А вот и то место, где отдыхали мы после крутого подъёма, где о. Вениамин обратился ко мне с своей просьбой.

Останавливаемся. О. Вениамин и о. Исаакий дальше провожать не пойдут.

О. Исаакий говорит мне:

– Если у вас будет когда-нибудь душевное затруднение, напишите нам: одному иногда трудно бывает разобраться. Мы общими силами, вместе с вами сделаем это. А ещё лучше – приезжайте сюда сами.

Он берёт меня за обе руки и крепко жмёт их своими маленькими холодными руками, в одной из них я чувствую чётки.

О. Вениамин очень расстроен. Он молча обхватывает мои плечи, целует меня так же, как тогда, когда мы мирились с ним, и повышенным тоном, почти с пафосом, говорит:

– Пусть эти братские поцелуи будут... как бы залогом... потому что мы полюбили...

Пафос его не деланный, а торжественные фразы оттого, что он много переживает в эту минуту и чувствует, что слова должны быть какие-то особенные... Но у него ничего не выходит, и он беспомощно смотрит на меня и молча тискает руку...

– Я тоже как-то сразу полюбил вас всех, – говорю я, – и никогда вас не забуду. Спасибо вам за всё.

– Мы убогие люди, немощные, – совсем растроганно говорит о. Вениамин, – простите нашу худобу. А если видели что хорошее, это не наше, это от Господа...

– Прощайте!

– Прощайте, – говорят враз о. Исаакий и о. Вениамин.

И в последний раз кланяются нам поясным поклоном.

Мы начинаем спускаться по самому крутому склону. Идём в таком порядке: о. Иван, потом я, сзади меня о. Сергий. Впрочем, нельзя сказать, что он идёт сзади. Он всё время меняет место: то заходит с одного бока, то с другого, то идёт впереди – всё это в зависимости от того, с какой стороны надо оказывать мне помощь. Один я решительно не мог бы сойти с этой горы. Местами меня очень осторожно спускают на руках: о. Иван подставляет спину, я держусь за неё обеими руками, а о. Сергий одной рукой поддерживает за пояс, другой – за локоть, и я едва касаюсь ногами отвесной скалы, по которой идёт спуск. Больше всего удивляет меня о. Сергий. В таких сапогах, которые хуже пудовых вериг, и он на этих скалах, уступах, почти отвесных обрывах чувствует себя точно на городской мостовой.

Первый раз мы решились отдохнуть в том самом овраге, где с о. Иваном встретили о. Вениамина с о. Константином.

– Ну, спасибо, отец Сергий, что проводил нас, – говорит о. Иван, – теперь иди домой, трудную дорогу прошли.

В это время где-то внизу, в горах, раздаётся выстрел.

– Нет, уж я провожу вас до реки... Вон и стреляют... Всё буду думать: не случилось ли что. Провожу до ровной дороги, тогда уж пойду спокойно...

Идём дальше. Последний невысокий подъём в гору. Поляна. И наконец некрутой спуск, по которому трудно было всходить и так легко теперь идти под гору.

Меня пустили идти вперёд.

– Чтобы как захотите, так и идти, поскорей или потише, – объяснил мне о. Иван.

Мы идём очень быстро. Ноги сами всё ускоряют и ускоряют шаг, так и хочется, как бывало в детстве, расставить руки крыльями и бегом "полететь" с горы.

Оглядываюсь назад: о. Иван идёт, по-прежнему, своим сильным, широким шагом, но отстал от меня довольно далеко. О. Сергий в "скороходах" делает до смешного большие шаги, чтобы поспеть за мной, – и тоже далеко.

– Лучше пустынников идёте! – весело кричит мне о. Иван.

– Домой скорей хочется, – смеётся о. Сергий.

Я не заметил, как тропа круто повернула направо и спустилась прямо к реке.

Я остановился.

– Ну, вот и конец, – сказал о. Сергий, подходя ко мне, – теперь пойдёте прямо. Мне, пожалуй, можно и вернуться.

– Конечно, иди, отец Сергий, – сказал и о. Иван, – теперь дойдём хорошо.

– Значит, попрощаемся.

Я протянул о. Сергию руку.

Он подал мне свою, мозолистую, с несгибающимися пальцами. И несколько раз низко-низко поклонился.

– Прощайте, отец Сергий, – сказал я, – дай вам Бог всего хорошего. Давайте поцелуемся.

– Спаси вас Господи, – сказал о. Сергий очень тихо, почти над самым моим ухом.

– Может быть, навсегда прощаемся, отец Сергий, не забывайте меня.

О. Сергий ещё раз низко-низко поклонился мне...

. . . . . . .

Долго шли мы с о. Иваном молча. Всякое прощание действует на душу: как-то особенно чувствуется в нём скрытое слово "навсегда", и это заставляет сердце биться тревожно...

Но здесь было ещё и другое.

За несколько дней, проведённых мною у о. Сергия и о. Исаакия, я не только полюбил их, но, как это ни странно, – привык к ним.

Я прощался с ними совершенно так же, как стал бы прощаться, проживши на этой горе не два дня, а долгие годы...

Правда, передо мной не вставали воспоминания долгих лет, проведённых вместе, но я ясно чувствовал, что кончилась какая-то одна большая и сложная жизнь и вот теперь начнётся другая...

XX. Обратная дорога

Путешествие, собственно, кончилось, и потому идти обратно хотелось как можно скорее.

Мы с о. Иваном решились на довольно смелое предприятие – дойти сразу до Лат. Там переночевать. Выехать рано утром, попасть в Цебельду к вечернему дилижансу, то есть часам к четырём дня, чтобы в тот же день к вечеру я мог быть в Сухуме.

Спуск с горы почти не утомил меня, и мне казалось, что тридцать пять вёрст до Филиппа я пройду легко.

В духане Чхалта, где неделю назад мы встретили сумасшедшего монаха, было пусто и тихо. Закупили провизии: сахару, хлеба и консервов. Из овощей консервов не оказалось – только рыбные.

– Несвежие они у вас, наверное, – говорю я хозяину, – отравимся мы с о. Иваном.

– Зачем травиться? Ручаться можем! Если отравишься – приходи, назад деньги дадим...

– Да, когда помрёшь, тогда и разговаривай с вами.

– Зачем помрёшь? Сам ем, жена ест, дети кушают – не помираем, а ты помрёшь! Самые свежие. Головой ручаться могу.

Пришлось согласиться!..

Мы с о. Иваном решили идти не торопясь, чаще отдыхать, чтобы непременно хватило сил дойти до Лат сегодня же.

Первый привал сделали на берегу реки Зимы. И то больше для порядка, усталости почти не было.

Верстах в десяти от Ажар встретили туриста. Молодой человек, по-видимому, студент. Лицо красное, потное, измученное. За спиной громадный узел, нечто вроде подушек и матраца!

– Далеко до Клухорского перевала? – спросил он, останавливаясь.

О. Иван подумал и сказал:

– Вёрст пятьдесят будет. А то и больше.

Измученное лицо экскурсанта вытянулось. Глаза стали круглые и испуганные.

– Как пятьдесят, что вы говорите! – набросился он на о. Ивана, точно тот виноват был, что до перевала так далеко. – В путеводителе сказано, что Клухорский перевал на восьмидесятой версте от Сухума, я прошёл семьдесят, а вы говорите – ещё пятьдесят, – чуть не плача, закончил он.

– В путеводителе много ошибок, должно быть, – сказал о. Иван, – я уж несколько раз встречаю экскурсантов, которые вот так же на какой-то путеводитель ссылаются. Да вы сами рассчитайте: Ажары на восьмидесятой версте от Сухума, а от Ажар до перевала больше дня ходу.

Экскурсант стоял совершенно ошеломлённый. Вид у него был и жалкий, и смешной. Видимо, он шёл из последних сил, предвкушая близость отдыха, и вдруг почти половина пути впереди.

Чтобы хоть немного утешить его, я посоветовал:

– Дойдите до Ажар, а в Ажарах очень удобно переночевать можно у поселенцев: отдохнёте, по крайней мере, как следует...

– Да, придётся так сделать, – немного успокаиваясь, согласился экскурсант и, поправив за плечами свои "подушки", поплёлся дальше.

Я почувствовал усталость только вёрст за шесть до Лат.

И не так, как всегда. Обыкновенно устаёшь постепенно; сначала заболят ступни ног, потом колени, спина, плечи, вёрсты растягиваются, кажутся длинными-длинными. Пересохнет во рту. Теряешь способность думать. Тупеешь. Машинально смотришь на всё кругом себя. А на этот раз было совсем иначе. Я сразу почувствовал острую слабость во всём теле и должен был признаться о. Ивану, что дальше идти не могу.

Он не удивился нисколько, спокойно предложил:

– Отдохнёмте подольше, а там решим.

Отдыхали долго. И после отдыха всё-таки решили идти!

Я и сейчас удивляюсь, как дотянул тогда оставшиеся шесть вёрст. Шли мы их с отдыхами около трёх часов. Вошли в Латы – уже смеркалось. О. Иван вёл меня, как расслабленного. Я почти потерял всякое ощущение в ногах, они двигались сами по себе, не сгибаясь, как палки.

И вот наконец вошли к Филиппу во двор. Никого нет. О. Иван пошёл в избу. Взял ключ от "моей" хаты.

– Я вас устрою поскорей, – сказал о. Иван, – а уж потом Филиппа найду, он, верно, кукурузу мотыжит.

Кое-как добрёл я до знакомой хаты. Не раздеваясь, как был, повалился на двуспальную кровать, заваленную подушками, скомканными одеялами и каким-то тряпьем.

Через полчаса пришёл Филипп.

Как работал, в неподпоясанной рубашке, потный, усталый, но без малейшей тени неудовольствия или раздражения на лице, – можно было подумать, что он только что занят был каким-то в высшей степени приятным занятием.

Поздоровались.

– Вот опять я к вам в гости.

– Мы очень рады. Слава Богу, благополучно дошли, – улыбнулся Филипп.

И сейчас же молча стал убирать комнату. Достал из сундука какие-то покрывала, сделанные из кусочков материи, и положил их вместо простыни на постель.

Принёс таз с водой. Приготовил переодеться мне, опять знаменитые штаны необычайной конструкции. Накрыл на стол. Достал из маленького столика вишнёвое варенье и опять принёс бутылку своей ужасной наливки.

Несколько раз я заговаривал с ним. Он отвечал охотно, приветливо, но сам ни о чём не расспрашивал и вообще лишнего не говорил.

– Вы кукурузу мотыжите?

– Да.

– Я помешал вам; идите, пожалуйста, работать, мне ведь не к спеху.

– Ничего. Нас там много.

– Разве вы нанимаете кого-нибудь?

– Нет... Это так... Сами пришли ко мне помочь несколько человек.

– Завтра надо мне лошадь до Цебельды, дадите?

– Отвезём, конечно.

И Филипп не выдержал – поделился своей радостью:

– Теперь лошадь у меня с жеребёночком!

– Давно ли?

– Пока вы ходили на горы, лошадка ожеребилась.

– Хороший жеребёнок?

– Маленький! – засмеялся Филипп, – седьмой день ему!.. Теперь я пойду поработаю. Самовар уж о. Иван принесет.

Но я так устал, что едва стоял на ногах: не хотелось ни пить, ни есть.

О. Иван скоро принёс самовар.

– Филипп спросить велел, не зарезать ли вам курочку?

– Нет, не надо. А много у Филиппа кур? Ведь это он, наверное, последнее, что у него есть, предлагает.

– Не знаю, сколько кур. Яиц много: десятка два в избе видел.

– А я совсем болен, отец Иван; кажется, ни одного места живого нет.

– Ничего нет удивительного. Мы, привычные люди, и то такой переход с трудом делаем. Вёрст сорок да гора. Легко сказать. А всё-таки поедем завтра?

– Поедем. Часов в семь попросите Филиппа запрячь лошадь.

– Отдохнули бы?

– Нет, теперь уж хочется поскорей...

– Ну, как лучше, – сказал о. Иван любимую фразу о. Никифора.

–––––

В семь часов выехали мы из Лат.

Маленький, смешной жеребёночек, на тонких высоких ножках, жался к оглоблям и решительно не хотел идти со двора. А мать не соглашалась расстаться с ним и, заслышав сзади себя его тревожное ржанье, круто поворачивала телегу, почти опрокидывая её в самых воротах.

Кое-как ребятишки Филиппа, подталкивая сзади, вывели жеребёнка на дорогу. Он смешно брыкал обеими задними ногами. Ребятишки оглядывались на нас и хохотали во весь голос. Лошадь, увидав своего маленького за воротами, бойко побежала по засохшим ухабам.

Ох уж этот жеребёнок! Много он доставил нам хлопот. Почти всё время бежал, прижимаясь к оглоблям, попадал под колеса. Чтобы сосать мать, подлезал под неё, и его приходилось на руках вытаскивать назад. Но несколько раз случалось и хуже. Оказывается, это было первое путешествие его, и он боялся решительно всего: встречных людей, вьюченных лошадей, коров, свиней, коз и т. д. Тогда он пятился назад, жался к скалам и оглашал воздух пронзительно-тоненьким ржаньем. Мать сейчас же впадала в крайнее беспокойство, останавливалась, тоже пятилась назад и пыталась повернуть телегу. Всё это происходило на дороге в два аршина шириной и на краю совершенно отвесных обрывов в пропасть... Филипп вынужден был большую часть дороги идти рядом с телегой и подбадривать жеребёнка; он делал очень просто: брал его на руки и нёс, пока тот не успокаивался!

Почти всю дорогу ехали шагом. В духане около Багадской скалы отдыхали и пили чай. Я уже заранее решил: опасное место мимо Багадской скалы идти пешком. О. Иван допивал чай. Филиппу надо было поить лошадь. Я пошёл вперёд.

Вдруг слышу крики. Оборачиваюсь – около духана два стражника машут руками и кричат:

– Вернись! Вернись!

Впереди меня шла какая-то женщина с девочкой. Она тоже остановилась. Я думал, что зовут её, и пошёл дальше.

Опять крики:

– Вернись!

Один стражник бежит по дороге. Дожидаюсь. Подбегает ко мне и, смущённо улыбаясь, говорит:

– Паспорт!

– Зачем вам паспорт?

– Велели.

Я догадываюсь, в чём дело, и говорю:

– Вам, вероятно, интересно знать, кто я такой: так это я и без паспорта скажу.

Называю своё имя, отчество, фамилию и звание.

Но любопытный стражник не унимается. Приходится идти назад, к вещам, развязывать сумку и доставать паспорт.

Стражник почти безграмотный. По складам читает крупные, печатные буквы:

– Бес-сро-чна-я...

Но дальше написано мелко и неразборчиво. Он долго смотрит. Видимо, ничего не может понять. Медленно переворачивает один листок за другим, перед каждым новым листом слюнявит корявый палец и, перелистав всю книжку, ещё более смущённый возвращает мне паспорт назад.

– Ну, что же, узнали что-нибудь? – смеюсь я.

Стражник тоже улыбается и оправдывается:

– Велят... Хоть генерал, хоть кто... всё равно паспорт спрашиваем.

– Просто любопытство вас замучило, – говорю я.

И предположение моё оказалось верным.

О. Иван рассказал мне, что, когда я пошёл вперёд, стражники в духане стали расспрашивать его, кто я, куда и зачем ходил. О. Иван ответил уклончиво, что я из Москвы, ходил к пустынникам, но кто я такой и зачем это мне – ему неизвестно.

Вот они и решили обратиться к паспортной книжке.

Последние вёрст восемь до Драндского подворья были для меня совершенно новой дорогой. Туда мы шли прямиком – теперь ехали по шоссе.

Нам пришлось проезжать одно место, не менее жуткое, чем Багадская скала, хотя и в другом роде. Обрыв не каменистый, а как мягкое зелёное покрывало спускается на несколько десятков сажен. Внизу открывается яркая, ровная поляна.

Филипп рассказал мне про это место следующее:

– Ехала одна женщина из Драндского монастыря. В монастыре перед отъездом юродивый говорил ей: "Мать Варвара, не надейся на Лукьяна, помни, где твоя поляна". А Лукьян – зять у неё был. Ну вот. Поехали с дочерью, а у дочери девочка на руках грудная была... Дело было к вечеру. Лошадь испугалась чего-то, вот на этом самом месте, да в сторону, а Варвара с телегой и с лошадью – под откос. Разбилась насмерть. Вон на этой поляне и нашли её мертвую: на куски разорвало всю...

Скоро дорога пошла в сторону. Не стало видно реки Кодор. Кончились обрывы. Мы выехали из лесу и потянулись по пыльной дороге, по нестерпимому пеклу.

Эти последние четыре версты ехать было – сущее мучение.

Несколько раз обгоняли нас караваны вьюченных лошадей. Густая пыль протягивалась за ними и неподвижно стояла в раскалённом воздухе. Погонщики кричали. Бросали камнями в передовых лошадей, которые начинали идти медленно и задерживали весь караван.

С каждой минутой солнце поднималось выше и всё сильней и сильней жгло землю... Дорога в гору. Едем шагом. И некуда убежать ни от пыли, ни от солнца, ни от горячего воздуха, при дыхании обжигающего горло...

О. Иван давно уже слез и пошёл прямиком. Филипп идёт сбоку телеги: теперь уже не для того, чтобы подбадривать испуганного жеребёнка, а для того, чтобы легче было идти лошади. Изредка он подталкивает его ладонью, но теперь потому, что жеребёнок отстаёт от усталости...

Въезжаем в село. Шумно, грязно, и от каменных домов кажется ещё жарче.

Нас встречает о. Иван.

– Дилижанс ушёл, – говорит он, – но сейчас отходит линейка.

Действительно, около духана стоит восьмиместная линейка, набитая пассажирами. Мне отведено довольно удобное место рядом с нарядным высоким горцем. Это лесной объездчик. На нём высокие сапоги. Пояс и грудь в патронах. Костюм обшит ярко-зелёным кантом. В руках винтовка.

Я прощаюсь с Филиппом и о. Иваном.

О. Иван энергично жмет руку. Прощаться с ним не грустно, как с о. Сергием и о. Вениамином. Он стоит такой бодрый, крепкий и так хорошо улыбается белыми зубами.

Ждём несколько минут кучера. Наконец он появляется из духана. Пьян совершенно! Блаженная улыбка с мокрых губ разливается по всему красному, как кумач, лицу. Он делает нам общий поклон, но спотыкается и с чьей-то помощью взбирается на козлы.

Едва я успел сесть, как дикий крик на козлах оглушил меня. Лошади рванулись, и мы как бешеные поскакали по дороге.

Мелькнуло лицо о. Ивана, Филипп без шапки, духаны. Чёрные, загорелые лица незнакомых людей. Кусты, камни, деревья... Мы летели так минут десять, пока не выехали на обычное узкое шоссе. Всю дорогу наша линейка почему-то упорно стремилась к канаве. И пассажиры не раз готовы были спасаться бегством.

Мой сосед-объездчик, несмотря на свой свирепый и воинственный вид, оказался добродушнейшим и неумолкаемым собеседником, которого, впрочем, я понимал с большим трудом.

Ещё перед нашим отъездом из Цебельды о. Иван рассказал мне его биографию.

Он туземец. Служил стражником. Прославился необычайной ловкостью в поимке воров. Куда бы ни угнали скотину – хоть за перевал, хоть в Сухум, – он обязательно находил её. Кончилось тем, что ему пригрозили: если не перестанешь мешать ворам – убьют. Тогда он ушёл из стражников, поступил в объездчики.

– Ваше благородие, – начал он со мной разговор, – ви с перевала?..

– Нет, я до перевала не дошёл. На Брамбские горы ходил... к монахам...

Горец одобрительно закивал головой и весь засиял от удовольствия, что я его понял и он меня понял:

– Монах... Брамба... Знаем, как же!.. Сам – Москва?

– Да, из Москвы.

– Холедно там?

– Зимой холодно. Север!

– Да, да!.. – опять засиял он от удовольствия, – холедно, север... а дальше?

– Не понимаю... то есть как – дальше?

– Дальше... ещё холедно... Там! – показал он в пространство.

– Ещё севернее, – наконец понял я, – там ещё холодней...

– А ещё дальше? – всё больше и больше улыбаясь, допытывался он.

– Ну, ещё дальше – ещё холодней. А там лёд.

– Лёд?.. А!.. И холедно, и всё лёд!.. Лёд!..

Он был почему-то в полном восхищении.

А когда я объяснил ему, что на самом севере даже жить нельзя, он начал хохотать и всё повторял:

– Лёд... лёд... И никому нельзя... Север!

А потом спросил:

– Чей лёд? Руски лёд?..

Подъезжаем к Сухуму. Начинаются дачи и ровные, покрытые густой белой пылью, стены живой изгороди.

Горец говорит:

– Баби купаются.

Улыбаясь и щурясь от солнца, показывает головой на море.

Все пассажиры, мужчины и женщины, поворачиваются посмотреть купающихся.

Шоссе идёт по самому берегу. Колеса почти задевают яркие, разноцветные пятна сброшенных платьев.

У самой воды, у сверкающей нити прибоя стоят раздетые женщины и, смеясь, перекликаются с теми, которые в воде.

И было что-то золотисто-прозрачное, смеющееся и покоряющее и в этих набегающих волнах, и в свободной, широкой дали, и в вызывающей близости нагого тела.

Загорелые плечи, спины и ноги блестели прозрачными каплями морской воды и казались неразрывной частью и моря, и солнца, и ласкающего влажного ветра...

Наша линейка давно уже пронеслась мимо, а горец всё ещё нагибался вперёд, щурился, улыбался и старался разглядеть что-то.

И невольно вспомнились мне слова о. Вениамина: соберёмся в монастырь, дорога дальняя, миром идём – чего там не наслушаешься, чего не насмотришься.

Вот он, мир – блеснул нам в глаза, залитый солнечным светом, дразнящий и покоряющий своей красотой. Быть может, ни в чём с такой полнотой не воплощающейся, как в смехе и наготе женщины.

Может ли не прийти больным, разбитым, смущённым назад, на вершину пустынной горы, о. Вениамин, услышав по дороге в монастырь этот греховный, сладостный смех, увидя перед собой обнажённое женское тело? Не будет ли он долгие месяцы бороться с искушением, с неотступными образами, которые будут преследовать его и на молитве, и на работе, и днём, и ночью. Не подымется ли в нём томительно-страстная и, как он будет думать, беспричинная тоска о жизни шумной, исполненной наслажденья и блеска?..

О. Никифор скажет:

– Бесы идут... Они идут!.. Помози, Господи, пощади создание Своё!..

И по-своему, для себя, будет прав.

Но кто пересилит: о. Никифор или женский смех и страстный шёпот, зовущий куда-то, и это, врезавшееся в память, обвеянное морем, загорелое, сильное, нагое тело?..

Я вспомнил, как прощался с пустынниками на горах. И чувство своё, что одна жизнь кончилась, наступает другая... Да, пустыня осталась там! Прекрасная, великая, сосредоточенная в своём напряжённом порыве к Богу. Мир начался здесь. Тоже прекрасный, ослепительный, как море, залитое солнцем, бесконечно любимый, несмотря на все ужасы, грехи и соблазны...

И невольно хотелось сказать словами псалма:

– Скажи мне, Господи, путь, воньже пойду!..

____________________________________________

(Опубликовано: Свенцицкий В. Граждане неба. Моё путешествие к пустынникам Кавказских гор. - Петроград.: Новый человек, 1915. Переиздание: Санкт-Петербург: Сатисъ, 2010. - 174 с. Тираж 3000.) (Перепечатывается с сайта: http://az.lib.ru.)

Современные священные рощи и священные деревья у абхазов: к вопросу о традиционном и новационном / Х: / Абхазская интернет-библиотека /

Б. С. Хотко

Современные священные рощи и священные деревья у абхазов: к вопросу о традиционном и новационном

Друидизм [фр. druidisme (кельт.)] – религия древних кельтов, состоявшая в почитании деревьев и, в целом, природы, обязательным атрибутом которой являлись религиозные обряды в священных рощах и у отдельно стоящих священных деревьев. Древопоклонение или культ деревьев в том или ином виде встречается у всех народов, сохранивших в своем быту пережитки первобытной культуры. Термины «друиды» и «друидизм» традиционно используются в этнографической литературе для описания религиозных представлений италийских племен, германцев, славян, литовцев, финно-угорских и кавказских народов.

У абхазов культ дерева представлял собой одну из наиболее устойчивых форм древнейших верований. Первые письменные свидетельства об этом принадлежат Прокопию Кесарийскому (VI в.), который писал о населении Абхазии: «Эти варвары еще в мое время почитали рощи и деревья. По своей варварской простоте они полагали, что деревья являются богами» [1, 382].

Начиная со второй половины VI в., после объявления христианства государственной религией во всей Лазике (Абхазия в тот период входила в состав Лазского царства), на территории Абхазии стали воздвигаться христианские храмы. Они строились, как правило, в местах прежних языческих святилищ в священных рощах.

В книге «История Понта», изданной в Венеции в 1819 г. Минас Медичи писал об абхазах: «Они почти все почитатели деревьев и поклоняются большим деревьям, которые иногда украшают множеством различных предметов и цветов, а также вешают на них свои сабли и оружие. Все духовные церемонии должны были ими совершаться вблизи этих деревьев» [2, 172].

О почитании деревьев у абхазов упоминают в XIX  в. многие русские авторы. Так, С. Броневский указывал на уважительное отношение абхазов к старым дубам: «всякое колено имеет у себя такой дуб на примете», «перед начинанием какого-либо важного дела, как-то: перед походом против неприятеля, они становятся хороводом вокруг священного дерева, втыкают в него саблю и другие вещи и отправляют обряды, за коими следует пир» [3, 62-63].

К концу XIX века, накопившийся огромный материал о культе деревьев у кавказских народов был обобщен в работе Е.Г. Вейденбаума «Священные рощи и деревья у кавказских народов». [4].

В народе хорошо сохранились воспоминания, когда все моления и общественные собрания проходили в священных рощах или под отдельными почитаемыми деревьями. Народные собрания абжуйцев еще недавно проводились под огромным ореховым деревом в селе Моква, бзыбцев – в селе Лыхны, недалеко от храма, в священной липовой роще. В 1907 году, когда это место посетил А. Миллер, здесь еще сохранялась каменная скамья, на которой сидел князь во время совещания [5, 13].

Как отмечает известный специалист по истории абхазского язычества Л. Акаба, с культом деревьев связано подавляющее большинство молений абхазов: семейных, родовых, общественных [5, 13]. У абхазов все породы деревьев делятся на два противоположных класса: приносящих счастье, т.е. «счастливых», и не приносящих счастье, т.е. «несчастливых». Деревья, считавшиеся в представлении абхазов счастливыми, были наделены свойствами священных деревьев, таковыми считались: липа, орех мелкий, орех крупный, граб, тис, бук и другие.

По материалам Г.Смыр, к числу священных деревьев у абхазов относятся также инжир, яблоня, груша и другие. Инжир считался «первым и любимым пророком фруктовым деревом», яблоня представлялась «райским деревом». К числу деревьев, приносящих несчастье, относились: тополь, плакучая ива, хурма мелкая, шелковица и другие. Если на избранном для строительства дома месте росли эти деревья, то их вырубали [5, 14].

Представления абхазов о счастливых и несчастливых деревьях лежали в основе их предохранительной и вредоносной магии. Из пород священных деревьев (напр., кислицы) делались амулеты для защиты от сглаза, удара молнии и других несчастий, а из вредоносных растений делались магические предметы, направленные на причинение вреда [5, 15].

Но наиболее почитаемым деревом у абхазов был дуб. Многие авторы, писавшие об Абхазии, обращали внимание на тот факт, что большинство языческих святилищ представляло собой дубовые рощи или единичное дерево этой породы, отличавшееся большими размерами, долголетием или еще какими-либо признаками. Например, в с. Бармышь (Гудаутский р-н) еще в 1960-х годах помнили о вековом дубе, растущем вблизи храма. Назывался он Бармышским и под ним устраивались народные собрания [6, 365]. Под дубом совершалось большинство родовых и фамильных молений. Священные дубовые рощи или отдельные деревья этой породы были в прошлом и местом принесения очистительной присяги. Среди многих абхазов и в наше время удерживается вера в неизбежность наказания за дачу ложной присяги перед этим деревом.

Истоки сакрального почитания дуба многообразны. Дубовые леса в Абхазии чрезвычайно распространены, и к тому же они всегда были главным местом охотничьего промысла, который сам по себе воспринимался как священнодействие. Наряду с этим значительную роль в сакрализации этого дерева послужило то, что растущие на нем желуди служили источником питания как для человека, так и для диких зверей, на которых он охотился.

Абхазам также хорошо были известны и целебные свойства коры и листьев дуба. Дуб широко использовался в знахарстве, при заговорах от дурного сглаза. Наконец, исключительное значение дуба в повседневной бытовой практике, а также отмеченная распространенность дубовых лесов на территории Абхазии, обусловили наличие большого числа топонимов, в основе которых лежит данное наименование. (Бармышь адж).

Одним из главных источников обожествления дубового дерева было его свойство привлекать к себе молнию, а все, что было связано с ней, а точнее – с великим богом молнии Афы, у абхазов было сакральным. Тем не менее, в определенной ситуации побеждали вполне практические соображения. Так, абхазы, срубали любое дерево этой породы, если оно росло вблизи усадьбы, чтобы обезопасить себя от удара молнии [6, 366].

В этом отношении дубу абхазы противопоставляют грабовое дерево. По представлениям народа, молния никогда не ударяет в него. Руководствуясь этим убеждением, абхазы никогда не вырубали граб, если он рос вблизи дома, и, наоборот, если он рос поблизости, его специально высаживали.

Вера в граб, обладающий силой отвратить молнию, была настолько велика, что по представлениям абхазов, достаточно было сделать какую-то часть дома из граба, чтобы обезопасить его обитателей. Если же в дороге путника заставала гроза, он должен был найти грабовое дерево и спрятаться под ним. Грабовые рощи, наряду с дубовыми, были у абхазов излюбленным местом для проведения фамильных и общинных молений.

Весь комплекс этнических религиозных представлений, который А. Крылов обозначает как «абхазская религия» [7],получил сильнейший стимул для реанимации в период грузино-абхазского конфликта 1992-1993 гг. Трагические изменения социального и культурного ландшафта привели к коренной переоценке ценностей. Война катализировала «возрожденческий» процесс: большинство абхазского населения стало проявлять повышенное внимание к вопросам сохранения родного языка, изучения истории и культуры. Одной из ведущих культурных «утопий» становится неоязычество. Языческие обряды практиковались в Абхазии и раннее, но они носили не столь яркий характер. В настоящее время, спустя определенный промежуток времени, наложивший тяжелый отпечаток на жизнь абхазского народа, и, несмотря на активную христианизацию и исламизацию в республике, абхазы все чаще отождествляют себя с язычниками, используя в своей жизни языческие обряды, основным из которых является культ поклонения деревьям и священным рощам. Абхазы по-прежнему неразрывно связывают свой быт и культуру с живой природой, которая является олицетворением божественного.

Одним из главных ежегодных культовых мероприятий у абхазов является День сотворения мира и обновления, 13 – 14 января, праздник, которые абжуйские абхазы называют Ажирныха, а бзыбские – Хачхама; фактически, это Новый год по старому стилю. В этот праздничный вечер в «большой дом» – родовое гнездо – съезжаются семейные братья, сестры, племянники чтобы вместе, всем родом, встретить Новый год. В тех семьях, где имеются культовые кузни, основные ритуальные действия проводятся именно там.

Культовая кузня – это не настоящая рабочая кузня, а ее имитация. Зачастую это был небольшой навес, где были собраны миниатюрные наковальня, клещи и молоточек, которые вместе называются «тремя руками» (хнапык). Накануне праздника, вечером перед закатом солнца молельщик, он же, как правило, и глава семейства ведет жертвенное животное (козла) за рога к кузне, за ним шествуют все его родственники. Войдя в кузню и обнажив головы, все становятся вокруг наковальни. Молельщик произносит молитву в честь божества кузни и кузнечного ремесла Шашвы, прося «ниспослать им тепло очей своих». После этого все возвращаются в дом, режут жертвенного козла, а на каждого представителя мужского пола режут еще и по петуху.

Весной и в начале лета проводятся ащизныхара – моления о благоденствии и урожае. Это моление может проводиться в двух вариантах. В первом случае оно является фамильным, в нем принимают участие исключительно однофамильцы, причем многочисленные сородичи съезжаются в свое родное село со всей Абхазии и даже с других регионов. . Иногда в церемонии принимают участие и приглашенные в качестве гостей мужчины из других, проживающих в селе фамилий.

Женщины и дети стали допускаться на данное мероприятие относительно недавно, в конце XIX века. Раньше женщины принимали участие только в молении, а уже в советское время они стали участвовать в ритуальном пиршестве (но за отдельным столом).

Традиционное моление абхазов обязательно включает в себя общее ритуальное застолье. Оно состоит из нескольких «чистых» ритуальных блюд: вареное мясо, абыста (мамалыга), соль, аджика и «чистое» (без сахара) вино. В настоящее время после совершения жертвоприношения чаще всего готовится тут же, рядом с местом моления.

По наблюдению А. Крылова, исследователя современной религиозной ситуации в Абхазии, в этно-религиозной практике огромную роль играют традиционные святилища-аныха, которые оберегают и защищают Абхазию. Святилищ семь, поэтому их совокупность называется бжьныха («семь святилищ»). К настоящему времени возобновлена деятельность пяти из них. В Бзыбской Абхазии – это Дыдрыпшь-ныха, Лдзаа-ныха, Лых-ныха, в Абжуйской – Лашкендар-ныха и Елыр-ныха [6, 373].

Шестое святилище – Инал-куба – находится в горной долине Псху, населенной ныне русскими, которые называют Инал-куба «святой горой». Они считают, что там запрещено охотиться и еще помнят о том, как абхазы приходили в это место и совершали там жертвоприношения [6, 373].

По поводу имени и расположения седьмого святилища единого мнения не существует. Некоторые указывают, что таковым является Бытха – древнее святилище убыхов. Гораздо реже в качестве седьмого святилища называют Аиаргь-Лапыр-ныха, Геч-ныха и другие. В состав бжныха могли включаться различные абхазские святилища, но при этом было обязательным сохранение их общего сакрального числа семь.

Святилище Дыдрыпшь-ныха оставалось единственным из семи главных абхазских святилищ, которое продолжало функционировать непрерывно в течение всего советского периода. Ныне из входящих в число бжьныха действующими святилищами являются Дыдрыпшь-ныха, Лдзаа-ныха и Лых-ныха, Лышкендар-ныха и Елыр-ныха. Семь главных святилищ являются «братьями» и «сестрами».

С общением родственных аныха между собой связываются различные явления в атмосфере (полеты по небу огненных шаров). Считается, что при помощи атмосферных явлений аныха могут показывать людям свое отношение к происходящему. По рассказу верховного жреца Абхазии Заура Чичба, в начале грузино-абхазской войны «от горы Дыдрыпшь исходили лучи, указывавшие в сторону занятой грузинами Гагры». После того, как Гагра была освобождена, «лучи стали показывать в направлении Сухума», который продолжал удерживаться грузинскими войсками.

Главные святилища покровительствуют более мелким – аныхарта. Аныхарта это «чистое место для моления». Они имеются почти в каждом селе. Это фамильные и поселковые места молений, а также семейные (символические кузни, обладающие сакральными функциями) [6, 373].

Существенное различие между аныха и аныхарта состоит в том, что культовые действия в главных святилищах могут осуществляться только жрецами. При этом жрецами семи главных абхазских святилищ могут служить только представители определенных жреческих фамилий: Гогуа (Лдзаа-ныха), Харчилаа (Лашкендар-ныха), Чичба (Дыдрыпшь-ныха), Шакрыл (Лых-ныха) и Шинкуба (Елыр-ныха). Что касается аныхарта, то моление здесь проводится не жрецом, а простым молельщиком из числа местных жителей, который может исполнять свои функции пожизненно, но они не закреплены за определенными фамилиями.

Важную роль в традиционной религии абхазов играет принцип внутренней и внешней «чистоты», который постоянно присутствует во время традиционного моления: люди должны приходить чистыми и празднично одетыми. Перед началом церемонии молельщик умывает лицо и руки, иногда полощет рот. Это все повторяют присутствующие. В жертву может быть принесено только «чистое» животное, которое должно быть без изъянов, упитанное, здоровое. Чаще всего это молодой бычок, реже – козел, в некоторых случаях – баран или петух. Жертвенное животное должно быть мужского пола, потому что Бог и Дыдрыпшь – мужчины [6, 374].

Что касается жрецов, то они в настоящее время могут быть одеты в одежду любого цвета (раньше – только в белое). Во время моления жрец расстегивает ворот своей рубахи и снимает пояс. Жрецы не могут назначать оплаты за свою деятельность, так как это считается грехом.

Итак, основная задача святилищ – это защита Абхазии от внешних врагов. Ежегодно в каком-либо из главных святилищ проводится благодарственное моление за заступничество и поддержку в грузино-абхазской войне. Кроме того, аныха выполняет важную функцию в регулировании социальных отношений внутри абхазского этноса.

Данная в святилище клятва считается священной, ее нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах. У абхазов есть убеждение, что после принесения ложной клятвы человек может либо погибнуть на месте, либо кара обрушится на его близких.

Сейчас к помощи сверхъестественных сил аныха довольно часто прибегают работники милиции, прокуратуры и суда. В тех случаях, когда правоохранительные органы не в силах доказать вину подозреваемого, его посылают в святилище для принесения очистительной присяги. Если он поклянется там в своей невиновности, это считается достаточным основанием для того, чтобы снять обвинения. Это распространяется только на абхазов, а не на представителей других национальностей. Конечно же, проводимые ритуалы в священных местах в наше время очень упростились, но, тем не менее, традиционные социальные институты и религия абхазов находятся в неразрывном единстве и определяют собой содержание абхазской национальной идентичности.

В современных условиях традиционная религия играет в обществе важнейшую стабилизирующую роль. В проводимых молениях и общем ритуальном застолье абхазы начинают принимать участие с раннего детства, что способствует как сохранению влияния традиционной религии, так и укреплению фамильно-родовых структур.

Представители нынешнего государственного руководства Абхазии регулярно принимают участие в ежегодных благодарственных молениях, проводимых в различных святилищах. Однако, самым важным святилищем, как показывает практика, является Дыдрыпшь. Например, на инаугурации президента Абхазии В.Г. Ардзинба, состоявшейся 6 декабря 1999 г., присутствовал только жрец святилища Дыдрыпшь, который был официально представлен в качестве верховного жреца Абхазии.

Современные абхазы как христиане, так и мусульмане, исповедуют сейчас «абхазскую веру», подразумевая под этим именно традиционную религию своих предков, представляющую собой автохтонную религию, которая сложилась у абхазов в процессе их исторического развития без формообразующего воздействия мировых религий.

На наш взгляд, культивирование «друидических» и иных древних абхазских верований в XX – первом десятилетии XXI в. имеет непрерывную историю. Можно считать, что перед нами, пусть и сильно трансформированное, но все-таки аутентичное явление традиционной культуры. Представляется, что для большей части абхазов подобное «возрождение» полузабытых форм культуры мыслится как реанимация старых традиций, как обращение к истокам.

Следование этническим культам и их коллективное и общенациональное отправление были почти полностью приглушены конфессиональной политикой царской администрации после Кавказской войны (после 1864 г.) и радикальным атеизмом советского времени. Друидические и иные этнические культы были локализованы в фамильно-родовом пространстве. Здесь они сохранялись и из этих источников были востребованы в общеабхазское культурное пространство в конце 80-х – начале 90-х гг. XX в.

Общеабхазский национальный статус друидизм приобрел в ситуации военной опасности, нараставшей до степени угрозы этническому существованию. Президент В.Г. Ардзинба, выходец из мусульманской семьи, прикладывал значительные усилия для консолидации абхазского общества на основе осознания ценности традиционной абхазской культуры, важнейшей частью которой являются этнические традиции.

В настоящее время Абхазия представляет собой один из немногих регионов мира, где в значительной степени сохраняются традиционные этнические воззрения и осуществляется культовая практика.

Традиционный комплекс в настоящее время представлен сакрализованными объектами: аныха (святилище), священные рощи и деревья, культовые кузни. Сохраняются, пусть и в усеченном виде, представления о том, каким должно быть священнодействие, обряд поклонения деревьям и священным рощам. Более того, сохраняя связь между представителями особенных, наделенных жреческими функциями фамилий и основными святилищами. Существует также иерархия святилищ, среди которых общенациональный статус закреплен за Дыдрыпшь-ныха. На семейно-родовом уровне сохраняется обычай жертвоприношения и ритуального пиршества. Вместе с тем очевидно, что в настоящем произошло существенное обеднение обрядности, утеря ряда элементов, несущих в себе необходимую для целостного понимания традиции семантику. Так практически полностью забыты культовые песнопения и танцы. Новационным и привнесенным за последние два десятилетия являются включение женщин и детей в обрядовые действа; возможность отправления культа вне пределов традиционной локализации сакральных объектов; утеря необходимости облачения в национальные костюмы во время молений; отсутствие оружейной атрибутики в данном мероприятии. Наиболее «модернистским» выступает стремление общества закрепить за основными этническими культами и сакральными объектами статус национальной религии (традиции).

Примечания

1. Прокопий из Кесарии., Война с готами. Пер. с греческого С. П. Кондратьева. – М., 1950.

2. Меликсет-Беков Л. М., Pontica Transcaucasica Ethnica (по данным Миная Медичи от 1815-1819 гг.) // Советская этнография. № 2. 1950.

3. Броневский С., Новейшие географические и исторические известия о Кавказе. – Нальчик: «Эль-фа», 1999.

4. Вейденбаум Е. Г. Священные рощи и деревья у кавказских народов. Кавказские этюды. – Тифлис, 1901.

5. Акаба Л. Х., Исторические корни архаических ритуалов абхазов. – Сухуми, 1984.

6. Абхазы. Ред. О. Х. Бгажба, Ю. Г. Аргун. М.: «Наука», 2007.

7. Крылов А., Религия современных абхазов: реликт прамонотеизма. Электронный ресурс / Режим доступа: http://www.abkhaziya.org/server-articles/article-8394d0a879884f4a214c6c4f3d0941b0.html

-----------------------

(Опубликовано: Вторичные формы традиционной народной культуры. Материалы научно-практической конференции (Краснодар, 26-27 ноября 2010 г.). Краснодар, 2010.)

(Материал взят с сайта: http://www.kkx.ru.)

Яган М. Я пришел из-за гор Кавказа

Мурат Яган

Я пришел из-за гор Кавказа

Духовная автобиография Мурата Ягана

Оглавление:

Предисловие Абхазцы Школьные годы, лошади и женщины Зухаль Дервиш ордена Бекташи Лейла и поиски сокровища Женитьба на Мэйзи Переселение в Канаду События в Ванкувере Суфизм Фамильная тамга рода Яган Ф. Искандер. Тоска по Родине В. Чирикба. Абхазский мудрец из Вернона

Предисловие

Перед вами автобиография и история духовного путешествия. Я не считаю, что родиться абхазцем и воспитываться в племени, имеющем свою аристократию, - это какая-то особенная удача. Я решил рассказать и об этом периоде своей жизни, поскольку моя наследственность сыграла роль в выборе пути, по которому я иду сейчас.

Я постарался включить в эту книгу описание событий, которые иллюстрировали бы разные этапы моего духовного пробуждения и прозрения, и как можно яснее рассказать, что я думал и чувствовал в ту пору, когда все это происходило. Мое путешествие не было легким и безболезненным; каждый день я совершал сотни ошибок, но моя повесть может заинтересовать людей, избравших ту же дорогу. Лишь десять лет назад я понял, что мои соплеменники, хранители традиции, пришедшей с горы Каф - а это и моя родина, - передавали благую Весть каждому, кто был этого достоин и мог донести ее до самых отдаленных уголков земли. Их не заботило, под каким именем распространяется эта Весть, ибо «имеющие уши да слышат».

Пока ко мне не пришло это понимание, в глубине души я страдал, возможно, не меньше любого другого мученика на свете; ортодоксальные взгляды вызывали у меня отталкивание, из-за которого мне уже ничто не казалось своим, родным и близким. Теперь я понимаю, что причиной моего беспокойства, моей неприкаянности было одно: я не замечал, что на самом деле никогда не менял своих убеждений. Я вовсе не метался от одного учения к другому, а просто читал очень красочную книгу. Это была книга моей жизни, и я читал ее разные главы. В моей жизни не было ни одного перехода в иную веру - я всего лишь переходил от главы к главе. Я не из тех, кто много знает. Говоря откровенно, я не знаю ничего. Когда я рассказываю о каких-то элементарных вещах, вроде определений, принятых в суфизме, и тому подобное, я просто повторяю их по памяти. Но если люди спрашивают меня о том, что их волнует, происходит удивительная вещь: моя душа откликается на их страстное желание получить ответ, и я отвечаю им, хотя порой сам в первый раз слышу то, что срывается с моих губ. Я всего лишь канал, по которому передается информация, и окружающие могут по своему желанию пользоваться этим каналом. Пока меня не спросят, я не способен ничего сказать. Как и все люди, я - ничто без моих ближних, но благодаря Божьему соизволению моя ничтожность позволяет мне быть открытым каналом для моих братьев и сестер. Не каждый человек таков, но каждый может быть таким, хотя не у всех это получается сразу. Я не знаю, откуда у меня эта способность, но нечто гораздо более мудрое, чем я, порой говорит через меня. Я сам не могу творить эту музыку. Друзьям, которые задают мне вопросы, я отвечаю, что каждый из них - наследственный принц или принцесса, и если они думают иначе, значит, они себя недооценивают. Но с осознанием своей истинной сущности приходит и ответственность. Она сводится к тому, что человек должен совершенствовать свою телесную оболочку, чтобы сделать ее более достойным носителем души, которая путешествует в этой оболочке по нашей земле. Это большая ответственность. Ваше тело не является вами. Тело - носитель вашей души и потому храм Божий. Совершенствуя его, вы укрепляете этот храм. Работая над своим телом, мы превращаем его в более удобный инструмент для служения своим ближним и таким образом служим Богу . В нашем понимании: Бог объемлет собой весь мир; Бог - это Сущность, Его Свидетели и Среда, в которой они обитают. Поэтому, трудясь над собой во благо прочих Его Свидетелей, вы служите самому Богу. Многие сотни моих знакомых говорили: «Вы должны написать книгу», но только Джоан Макинтайр сказала иначе: «Мы должны написать книгу», - и лишь после ее слов я принял решение взяться за эту работу. Книга, которую мы закончили, - не богословский труд и не суфийский учебник. Мы не ставили себе цели сделать ее такой. Я не считаю себя мудрецом, но в моей жизни было кое-что интересное. Моя жизнь была духовным путешествием. Обычная человеческая жизнь имеет три измерения - тела, разума и духа - и полна загадок, на которые можно найти ответы. Однако, чтобы найти их, мы должны добавить к трем измерениям четвертое - измерение чистого духа, и это может сделать каждый, кто пожелает. Благодаря счастливому стечению обстоятельств или потому, что так было предопределено, это четвертое измерение открылось и мне. Я просто хочу рассказать, как это произошло.

Мурат Яган Куадра-Айленд, Британская Колумбия -

январь 1980 г.

Абхазцы

Мои родные покинули Кавказ, потому что были глупы, как и все остальные абхазцы. Они последовали совету и примеру других кавказских жителей, которые стали активно эмигрировать в 1864 году, сразу после того, как Шамиль, последний имам Северного Кавказа, сдался русским. В декабре 1918-го мой дед привел пятнадцать тысяч человек в Турцию.

Турецкие власти не только открыли деду и его спутникам въезд в страну, но и позволили им взять с собой все их имущество - лошадей, коров, телеги, украшения, декоративные седла, серебро, золото и все бывшее при них оружие. Никаких ограничений наложено не было. Пятнадцать тысяч человек спустились с Кавказских гор и те же пятнадцать тысяч прибыли в Турцию без единой потери. Они направились прямиком на юго-восток центральной Турции, в провинцию Мараш. Их маршрут пролегал поблизости от караванного пути в Багдад, и в провинции Мараш они ограбили богатый караван, снаряженный на деньги самого султана и двигавшийся в Багдад под охраной вооруженных солдат. По кавказским обычаям, на вооруженного человека или вооруженную охрану нападать не грех. Мой дед атаковал караван с сотней своих товарищей - они налетели на него с холма и быстро захватили груз, поубивав тех, кто оказывал сопротивление, и взяв в плен тех, кто предпочел сдаться. Вся добыча, включая лошадей и верблюдов, была продана на базарах в крупных близлежащих городах - Алеппо, Дамаске, Мараше, Урфе и Мардине. Пленных тоже продали в рабство на невольничьих рынках, которые тогда еще существовали в отдельных арабских городах на территории нынешней Сирии. Когда весть о случившемся достигла ушей султана, он приговорил моего деда к смерти. Это было очень беспокойное время, и дед перенес свой лагерь немного дальше в горную область Антитавр. Когда ему сообщили о решении султана, он рассмеялся и сказал : «Я приговариваю к смерти орла, парящего над вершиной этой горы. Пусть его поймают и казнят». У моего деда Сата было трое младших братьев - Гут, Тэт и Ашер. Средний из них, Тэт, сильно встревожился. Мирный человек, он провел много лет в Европе и любил чтение, вино и приятную жизнь. Он сказал моему деду: «Мне не нравится эта история. Мы только что приехали в страну и уже успели поссориться с Османской династией. Я по натуре не воин и не хочу так жить. Если ты позволишь, я перееду в другую страну». Дед выделил Тэту несколько сот человек, часть семейного капитала - на нее Тэт вполне мог прожить безбедно всю оставшуюся жизнь - и, возможно, кое-что из вещей, захваченных при нападении на караван. Тэт уехал в Египет и поселился в Каире, где стал известен под именем Митхат-паши. Некоторые абхазцы уже давно осели в Египте; черкесов привечали там со времен последней мамлюкской династии, правившей в четырнадцатом и пятнадцатом веках, так что Митхат-паша быстро вошел в местные правящие круги. У него был замечательный сын по имени Адлей-паша Яган; он получил прекрасное образование и стал премьер-министром Египта в 1920 году, а потом еще раз - в 1926-м. Этот Адлей-паша был честным и очень уважаемым человеком, и в 1952-м, когда короля Фарука вынудили отречься от престола, статуя Адлей-паши во дворе музея уцелела, хотя все прочие бюсты и статуи правителей последней династии были разбиты . В Каире до сих пор есть улица Адлей (Шар-и Адлей), хотя остальные улицы, названные в честь представителей старой аристократии, давно переименованы . Когда султан приговорил моего деда к смерти, губернатор Марата отправил в Стамбул такое сообщение: «У этого кавказца под началом пятнадцать тысяч человек, и все они умеют воевать - даже дети и старые женщины. Чтобы взять его, нам потребуется целая армия». Губернатор добавил: «Если его склонить к сотрудничеству, Девлети Алийе (Блистательная Порта) получит в его лице преданного слугу. Он весьма надежен и способен на многое. По его понятиям, он не сделал ничего дурного. Но если вы по-прежнему желаете арестовать его, присылайте армию». Султан, к тому времени уже входящий в преклонный возраст, ответил: «Я хочу видеть этого человека. Передайте ему, чтобы он явился ко мне, ничего не опасаясь. Мне кажется, я полюблю его». Дед поверил обещанию султана, поскольку для него в таком приглашении не было ничего необычного. Взяв с собой сотню всадников и подарки для султана (все это были ценности, которые вез ко двору тот самый караван), он отправился из провинции Мараш в Стамбул на три месяца. Когда они прибыли в столицу - одетые в национальные костюмы, на лучших в мире конях с великолепной упряжью, причем в отряде царила безукоризненная дисциплина, а возглавлял его дед, настоящий красавец, - султан был просто поражен этим зрелищем. Он предложил деду титул Зеамет Бея при османском дворе и три «ливы», то есть субпровинции, в Румелии (европейской Турции). Это были Текирдаг, Эдирне и Чаталджа, а все вместе они назывались Пашаэли, что означает «страна Паши».

Пашаэли - это вся европейская часть Турции за исключением Стамбула (сейчас европейская Турция носит название Фракии). Но к своему предложению султан добавил одно условие: Сат должен был оставить при себе только две-три сотни своих соплеменников, а прочим выделить земли для проживания на выбор и после этого не поддерживать с ними никаких связей. Дед посоветовался с ближними, и они сказали ему: «Ты еще сомневаешься? Тебе оказывают великую честь. Предложение султана надо принять». Так дед поступил на службу к османской династии и перебрался в Стамбул. Он купил большой дом с двумя акрами земли в Бешикташе, на северо-востоке старого города - здесь, на берегу Босфора, жили важные государственные чиновники. В доме было около ста двадцати комнат, отдельные апартаменты для гостей и дополнительные помещения, а также обычные для усадеб такого типа турецкие бани. Кроме того, дед приобрел тридцать тысяч акров земли и второй дом в Чорлу, небольшом городке в Текирдаге. Он прожил в Стамбуле и Чорлу шесть лет, а в 1921 году скончался от какой-то разновидности дизентерии. Я его не помню, хотя слышал, как обсуждались причины его смерти. Говорили, что в его болезни виноваты то ли климат, то ли жизнь в низине - его дома стояли практически на уровне моря, - то ли непривычная пища. Я жил в его стамбульском доме, пока мне не исполнилось десять лет. Соплеменники деда обосновались в восьми селениях на Узунъяйле, большом плато в центральной Анатолии. Это плато находится между Сивасом и Кайсери; длина его составляет 150 км, а ширина - 80 км. Абхазцы держали скот и иногда наведывались в Стамбул, но нам было запрещено ездить к ним. Место для поселения они выбрали сами.

Родина моей семьи - Ащхара, высокогорная область Абхазии. Это суровая, неприветливая земля. Есть одна история, возможно, вымышленная, по которой все же можно составить себе некоторое представление об условиях жизни в тех краях. Как-то в Ащхару приехал человек с равнины. Будучи мусульманином, он захотел совершить полуденную молитву - намаз. Он взял свою Аупа - огромную бурку с широкими плечами, такую длинную, что ею можно укрыть разом и всадника и лошадь, - и стал искать, где расстелить ее. К сожалению, достаточно ровная площадка отыскалась только к часу вечернего намаза. Тем не менее, люди давно жили в Ащхаре, и не потому, что их вынудили туда уйти, а потому , что они считали тамошний климат идеальным, а места - необычайно красивыми и хорошо приспособленными для человеческого существования. (Жорж Дюмезиль, автор множества замечательных книг о кавказских языках и кавказских народностях - особенно об абхазах и убыхах - называет эту область "Страной последних рыцарей мира". Это название хорошо отражает нравы кавказцев. Я знаком с Дюмезилем лично. Он гостил у меня в Турции три месяца, а когда мы с ним путешествовали по кавказским селениям, я наблюдал, как он привыкает к трудным условиям тамошней жизни. Это очень приятный человек. Он преподает в Сорбонне, и ему удалось взять с собой многих молодых кавказцев для получения образования. Они помогали ему в работе, поскольку он не говорит на нашем языке, хотя и понимает его. Дюмезиль считает, что Кавказ с его культурой, языками, обычаями и населением - это ключ ко всей мировой истории. Он обожает все кавказское.) В этих горах есть плодородные долины с мягким климатом, где выращивают табак, цитрусовые, чай и даже хлопок. На больших высотах почвы совсем мало: говорили, что когда девушки из ащхарских селений замечали всадника с притороченными к седлу торбами, скатанной буркой за плечами и винтовкой в войлочном чехле, явно направляющегося в дальний путь, они подбегали к нему и просили привезти с собой горстку земли, чтобы они могли вырастить на ней цветы. Но высоко в горах можно было добыть охотой ценные шкуры; кроме того, ащхарцы совершали набеги на богатые селения в долинах, а потом возвращались домой и отсыпались в безопасности. Кавказ - настоящий музей мира. Если вы спросите любого осведомленного человека, кто такие кавказцы, он ответит, что быть кавказцем значит быть представителем белой расы. Если вы спросите, почему белая раса получила название кавказской, он, возможно, не сумеет дать вам толковый ответ. Но слово «кавказский» имеет очень глубокий смысл. В мире нет места с более древними традициями. Когда русские появились на Кавказе впервые, они безнадежно влюбились в эти края. Кавказ был нужен им не только по экономическим, военным и стратегическим причинам. Нет - они стремились завладеть Кавказом в первую очередь потому, что благоговели перед ним. Они хотели, чтобы Кавказ ответил на их любовь взаимностью. Им хотелось перенять кавказские обычаи, хотелось показать всему свету, что Кавказ - это часть России. Россиянки, навещавшие своих отцов, мужей, дядей и братьев, которые служили на Кавказе, возвращались в Москву или Санкт-Петербург с уймой захватывающих рассказов, и все вокруг готовы были слушать их месяцами. Простые камешки и засушенные цветки с Кавказских гор целыми годами, а то и десятилетиями украшали каминные полки в семейных гостиных и светских салонах, где собиралась аристократия. Спросите любого русского, имеющего хорошее образование и аристократическое происхождение, сколько легенд и историй, связанных с Кавказом, сколько кавказских песен слышал он в детстве, а если не можете найти такого человека, почитайте Толстого, Пушкина и Достоевского. Для русских Кавказ был романтической страной, где правили красота, отвага и любовь. Это был край, где люди жили полной жизнью. Русские хвастались друг перед другом, перечисляя своих друзей-кавказцев. Они учились кавказским танцам, а дворяне считали, что кавказские костюмы как нельзя лучше подходят для ухаживания, флирта и балов. Даже царь - и тот в отдельных торжественных случаях облачался в кавказский костюм. Сами кавказцы считают себя единственным стоящим народом на свете. Это убеждение у них в крови. Одна англичанка, супруга служившего в России офицера британской армии, вспоминает в своих мемуарах, что, прогуливаясь по улицам Тбилиси (в этом городе всегда жили представители самых разных национальностей), она всегда легко отличала кавказцев по походке, даже если они были одеты по-европейски. Они шагали по запруженным людьми тротуарам так, словно никого, кроме них, вокруг не было. Направлялись ли они куда-нибудь по делам или просто гуляли, их поведение от этого не зависело. Они смотрели в голубую даль поверх людских голов и ни на кого не обращали внимания. Поскольку среди них часто попадались рослые мужчины, они, как правило, сразу выделялись в толпе. А тем из них, кто шел быстро, приходилось немедленно уступать дорогу, иначе они попросту сбили бы вас с ног. Еще эта дама заметила, что в трамваях абхазцы беседуют между собой по-абхазски и так громко, точно едут в пустом вагоне. Всем прочим пассажирам остается только помалкивать. Среди кавказцев, так же как среди людей любой другой национальности, хватает глупцов, эгоистов и хвастунов, но их главная отличительная особенность - это любовь, которую они питают друг к другу. Когда я жил в восточной части Турции, в радиусе пятидесяти-шестидесяти миль от моей фермы было семь поселков, где жили кавказские иммигранты, и ко мне постоянно наведывались люди из этих поселков. Среди них были аварцы, лезгины, чеченцы и осетины - не хватало только абхазцев, но родиной для всех нас был Кавказ, и жили мы по одним и тем же обычаям. Мы хорошо знали друг друга. Мы знали, у кого какая семья, знали членов этих семей по именам, знали историю каждой семьи и кто есть кто - словом, знали всю подноготную каждого человека. Однажды ко мне явились пятнадцать или шестнадцать гостей сразу, и я велел заколоть парочку ягнят, чтобы их попотчевать. Мы сидели за столом и попивали раки, а потом кто-то выглянул с балкона и увидел, что к нам едет некий Ибрагим Човуш, он же сержант Ибрагим, - когда-то он служил в армии, и все до сих пор звали его сержантом. В ту пору ему было лет шестьдесят пять или шестьдесят шесть; типичный кавказец, он был еще и глубоко верующим мусульманином. К спиртным напиткам он не притрагивался, и даже под дулом пистолета вы не заставили бы его отведать вина. Прежде чем он вошел, я сказал слуге: «Принеси стакан для раки и налей туда немного молока». Затем я разбавил молоко водой - теперь его было не отличить от раки. Когда Ибрагим уселся, слуга подал ему угощение и стакан с этой специально приготовленной смесью. «Нет-нет, - сказал он, - я воздержусь». Тогда я возразил: «Но мы все пьем. Разве я не люблю тебя? Разве ты не любишь меня? Я предлагаю, почему ты не пьешь? Я ведь тебе не враг». Он ответил, назвав меня «беем», что означает «мой предводитель»: «Прости меня. Я все для тебя сделаю, но это касается моих отношений с Богом. Пожалуйста, не заставляй меня пить». Я сказал: «Что ж, ты боишься. Поступай как знаешь». Но тут вступил в разговор наш сосед: «Послушай, друг, все мы здесь пьем, а раз так, то, согласно священной книге, все попадем в ад. Ты будешь единственным, кто отправится в рай. По-твоему, тебе будет хорошо там, в раю, если все мы будем гореть в аду?» Этого оказалось достаточно. Човуш поднял стакан, все остальные подняли свои, и мы выпили. И он тоже! Выпив молоко, он понял, что это не раки, и радости его не было предела. Он расцеловал меня и всех остальных. Какую жертву он был готов принести! Но, не смотря на твердость его убеждений, боязнь одиночества оказалась сильнее. И такая любовь к обществу и друг к другу присуща всем кавказцам. Ибрагим Човуш был аварцем из племени имама Шамиля, а все аварцы - ревностные мусульмане. Кстати, Кавказ - единственный регион, куда ислам был принесен не на острие меча. В восьмом веке нашей эры, когда арабский военачальник Халид эль-Энсари решил отправиться с армией за Каспийское море - тогда он стоял лагерем близ Арала, в краю, который назывался «Страной меж двух вод», - его советники - турки отговорили его от этой затеи, сказав, что никакие военные силы не помогут ему проникнуть вглубь Кавказа. Гораздо лучше, сказали они, прийти с миром, взяв с собой богатые дары, и попросить о встречах с людьми, дабы поведать им о своей вере. Так ислам пришел на кавказские земли. Он проник туда через прибрежные города Тимурхан-шура и Махачкала (Шамилькала) в Дагестане, и первыми принявшими его племенами были аварцы и лезгины, казикумухи и андийцы. Оттуда ислам распространился на Чечню, став религией тамошних жителей.

Мои собственные предки, вплоть до отцовского поколения, с точки зрения мусульман были язычниками. Ащхарцы верят, что в их высокогорной стране обитают невидимые существа, именуемые «Хранителями Тайн», или Нартами - они обладают всей мудростью земли и являются Источником высшего знания. Нарты были первыми обитателями нашей родины. Это великаны, которые жили тридцать тысяч лет тому назад, мифическое племя героев, умевших в полной мере использовать заложенные в каждом человеке возможности. Своих уникальных способностей они не утратили и теперь. С обычными людьми Нарты связывались с помощью ащхарцев, которые были их посредниками. Эта связь осуществлялась через племенных вождей, представителей определенных родов, достигших необходимого совершенства. Нарты наделяли этих вождей мудростью ( аамста кябзе ), которая помогала им лучше управлять своими племенами. Связь с Источником - то есть с нартами - поддерживали представители родовой знати, которые проходили для этого специальное обучение. Право обратиться к Источнику получали только люди благородного происхождения, имевшие особые заслуги. В западных монархиях старший сын наследует отцу автоматически, но ащхарских предводителей, достойных вступить в контакт с нартами, всегда отбирали старейшины . Таким образом, для приобщения к этому таинству человек должен был иметь как благородных предков, так и особые заслуги. Такое общественное устройство можно назвать демократической аристократией. Каждому представителю знатного рода, достигшему двадцати четырех лет, давали возможность пройти специальное обучение у старейшин. Если он его проходил, ему разрешалось вступить в связь с нартами. Если нет - претендент «отсеивался». Иногда, под давлением обстоятельств, допускалось нарушение этих условий, и если человек был родом из очень знатной семьи, он мог начать учиться у старейшин прежде, чем ему исполнится двадцать четыре года. Это случалось, если умирал отец юноши или подростка, пользовавшийся большой известностью, и его место нужно было занять. В чрезвычайно редких случаях таким ученикам удавалось наладить связь с нартами, но чаще всего они терпели неудачу. Как бы то ни было, им предоставлялся шанс. В мировоззрении моего отца объединились традиционные верования его народа, культура современного Запада и культура ислама. Отец ничего не имел против ислама и никоим образом его не отвергал. В этом он походил на многих жителей западных стран, которые в ответ на вопрос, какой религии они придерживаются, просто пожимают плечами . Он жил в мусульманской стране - Турции. В этом смысле его можно было назвать мусульманином. Он не был приверженцем ислама, но я никогда не слышал чтобы он критиковал его, как и любую другую религию, и никогда не слышал, чтобы он превозносил свое «родное» язычество. Моя мать была из древнего османского рода - ее предки были мусульманами на протяжении тысячи двухсот лет или около того, - поэтому я получил весьма основательное исламское образование. Я умел читать Коран. Меня научили читать и писать по-турецки (арабскими буквами). В детстве я посещал школу при мечети, где преподавали арабскую классику. Лишь после смерти отца, когда мне исполнилось десять лет, старейшины моего собственного народа взяли меня в обучение, чтобы попытаться передать мне свою мудрость.

Примерно в возрасте семи лет я предпочитал писать левой рукой, хотя теперь мне это не по силам. В ту пору с нами жил мой дядя. Он был сыном дяди моего отца по материнской линии, а представители этой ветви семьи иммигрировали в Турцию лет на тридцать пять раньше моего деда. Этот дядя служил в турецкой армии кавалерийским офицером и был очень суровым и решительным человеком. Он не расставался со своей нагайкой и всегда ходил в сверкающих сапогах. Вел он себя как настоящий самодур, и стоило ему заметить, что я пишу левой рукой, как он бил меня нагайкой и заставлял писать правой. Однако если я отправлялся в школу с таким домашним заданием, ходжа (учитель) велел мне переписывать его двадцать пять раз в качестве наказания за небрежность. Ходжа думал, что я плохо делаю уроки потому, что мои мысли слишком заняты играми и проказами. В конце концов я стал писать дома правой рукой и выходить в школу на полчаса раньше. По дороге я останавливался во дворе мечети и там, на мраморных плитах, где стояли возвышения для гробов и иногда шли заупокойные службы, быстро переписывал домашнее задание левой рукой. Вскоре ходжа решил, что я исправился, и перестал меня наказывать. Для человека, воспитанного по абхазским обычаям, несправедливость - страшный грех, и если другие узнают, что человек совершил несправедливый поступок, он будет считать, что на его репутацию легло несмываемое пятно. Воспитание не позволяло мне пожаловаться на дядю, который наказывал меня несправедливо. Я не хотел причинять ему боль. Мое обучение в мусульманской школе продолжалось вплоть до смерти отца, а потом меня, десятилетнего, отправили в закрытый пансион, где я и закончил свое формальное образование. По-абхазски моего отца звали Мет, но турки называли его Мехметом. Я помню его как человека с очень тихим голосом; в нем чувствовался какой-то скрытый внутренний огонь. Отец пользовался огромным влиянием в обществе, его все любили, но наши с ним отношения были очень холодными, как то предписывалось дурацкими аристократическими традициями. В дедовской усадьбе у отца имелись свои апартаменты, где он обычно и проводил время. В усадьбе не было отдельных гарема и селямлыка, как принято у турков, зато был черкесский хаджеш , то есть часть дома, отведенная для мужчин и носящая родовое имя. В хаджеше происходили встречи, приемы и балы; здесь же развлекали гостей, а если они оставались ночевать, им выделяли спальни. В доме жили сорок пять человек, включая слуг и конюхов - все они были абхазцами из семей, которые много веков существовали бок о бок с нашей. Взрослые мужчины в нашей семье также коротали время и ночевали в этой части дома. Но настоящий семейный очаг располагался на другой половине - там жили дети и женщины, а мужья порой навещали своих жен в их спальнях. Отношения между моими родителями были очень нежными, но это не бросалось в глаза. Оглядываясь назад, я вижу, что в моем доме была любовь, но ее никогда не выставляли напоказ. Сколько я себя помню, ко мне всегда относились как к взрослому. В доме не было человека, к которому я мог бы прибежать, чтобы пожаловаться на порезанный палец. Никто не стал бы меня утешать и жалеть. Предки тех, кто выполнял работу по дому, прислуживали нашим предкам с незапамятных времен, и в их глазах я был человеком, которому они должны были выказывать почтение и уважение. Изредка появлялась моя мать, три женщины подавали мне еду, и так далее. Когда я был совсем маленьким, именно они купали и одевали меня, а перед сном рассказывали мне сказки. Иногда я чувствую, что мне не хватает этих славных женщин. Единственными, кто относился ко мне с нескрываемой любовью - хотя в нашем доме тоже хватало душевной теплоты, она не проявлялась открыто, - были пожилые супруги, с которыми я прожил в горах около полутора лет. Тогда мне было всего года четыре, и меня отправили в горы ради моей собственной безопасности: в то время отец активно занимался политикой, и возникла опасность, что меня похитят ради выкупа. Это был первый и последний период в моей жизни, когда мне разрешали свободно бегать где угодно с другими детьми, гулять по берегу речки, справлять нужду в прибрежных кустах, а потом плюхаться в воду. Я обожал сидеть перед очагом рядом со своей пожилой хозяйкой. Она и ее муж не были ащхарцами - они были просто абхазцами, и хозяин умел играть на разных абхазских инструментах. Иногда приходили гости, чтобы его послушать, и он пел им старые песни о былых временах. Это был статный, жилистый старик с глубоким звучным голосом, и даже когда он молчал, любовь так и струилась из его глаз. Иногда, по вечерам, к нам приходил один разбойник, и все дружно приветствовали его. Звали этого человека Делишукри. Он носил с собой кинжал и винтовку, и люди говорили, что он настоящий безумец. (Позже, когда мне исполнилось четырнадцать, я украл у него коня - это была чистая бравада. Если бы он меня поймал, я получил бы пулю, а его оправдали бы. Я знал, на что иду.) Он сидел в неверном свете керосиновой лампы, а потом подходил к тому углу, где перешептывались мы, дети, - нас было четверо или пятеро. Потрепав кого-нибудь из нас по голове, он спрашивал, как его зовут. Однажды он спросил, кто я такой. Хозяйка ответила, что я ребенок из семьи Ягана, и он принял это известие с должным почтением. Я же расстроился, так как почувствовал, что меня каким-то образом выделили из всех. Мой отец получил образование западного типа; мать тоже, хотя она принадлежала к знатному османскому роду. Поскольку мой дед занимал высокий пост по воле самого султана, членам нашей семьи показался странным выбор отца, который решил поддержать националистическое движение Мустафы Кемаль-паши, направленное против союзных держав, против греческих захватчиков и против османской династии. Хотя мой отец и не состоял на государственной службе, он принадлежал к правящим кругам с точки зрения общественных традиций и носил титул «рофатлу эффендим», который присваивался людям, имеющим доступ к высокой особе монарха. По пятницам, когда султан приходил в мечеть, чтобы совершить полуденную молитву, мой отец сидел там в первом ряду, прямо за султаном и приближенными к нему лицами. Отец был связан с османской династией как напрямую, через мать, так и косвенно - через деда. Но он сошелся с Мустафой Кемаль-пашой с самого начала, еще в ту пору, когда борцам за независимость было запрещено собираться вместе; тогда мой отец был единственным, кто мог предоставить безопасное убежище для таких встреч. В мае 1920 года, когда военный трибунал приговорил к смертной казни Мустафу Кемаль-пашу (в его отсутствие) и других лидеров националистического движения, отец окончательно перешел на их сторону и занял место в рядах партизан. В 1923 году, «когда кончилась война за независимость и Турцию провозгласили республикой, отец стал одним из четырех членов парламента от Румелии. Позже, когда Кемаль-паша начал проводить политику культурного и расового «очищения», отец ушел в отставку. Перед принятием конституции некоторые парламентеры заявляли, что страну следует назвать Анатолийской республикой, республикой Анатолия или республикой Малая Азия. В этих названиях не было намека на расовую исключительность. Однако Кемаль-паша хотел, чтобы страна называлась Турцией, и единственная его уступка заключалась во внесении в конституцию статьи, согласно которой турком считался любой человек, проживающий в пределах страны как ее гражданин. Это не удовлетворило отца, и он вышел из парламента в конце 1926 года. Одновременно с ним в отставку подали еще трое известных людей. Это были Казим Карабекир, Рефет-паша и Рауф-бей. Вместе с моим отцом они оставили политику, но им не поверили и стали принимать против них меры предосторожности. Однако с тех пор отец целиком посвятил себя заботам о своих многочисленных деловых предприятиях. На его фермах паслось восемнадцать тысяч овец, восемьсот лошадей и множество рогатого скота. Он владел крупным заводом по производству сыра и несколькими морскими судами с водоизмещением около шести тысяч тонн. Каждый год он боролся за заключение контракта на поставки мяса турецкой армии, расквартированной в Румелии, так что ему вполне хватало хлопот и без всякой политики. Многие люди пытались выразить отцу свою солидарность, но он не поддерживал разговоров на политические темы. «С этим покончено. Организация и управление страной в хороших руках, и власти сделают то, что сочтут нужным. Мне просто расхотелось в этом участвовать, вот и все», - говорил он. Тем не менее, членам нашей семьи было запрещено ездить в центральный район Анатолии, где жили наши земляки. Этот запрет наложил еще султан, но он не утратил своей силы и при республике. Его отменили только в 1934 году. Хотя отец не имел никаких связей с Анатолией, Мустафа Кемаль-паша вдруг надумал послать его туда с особым поручением. Ему понадобилось то ли участие отца в каком-то деле, то ли его рекомендации. Возможно, предложение оказалось ловушкой, а может быть, оно привело к возобновлению старой вражды между отцом и людьми, с которыми он разошелся во мнениях, - этого я не знаю. Но возникшая напряженность разрешилась перестрелкой: на отца напали четверо или пятеро человек, трое из которых были убиты. Это были известные люди, члены парламента и сторонники названия, которое дал новой республике Кемаль-паша. Говорили, что в момент нападения с отцом никого не было, а значит, этих людей убил не кто иной, как он сам. Точно никто ничего не знал . Все случившееся было окутано тайной. Если напавших было так много, как отец умудрился уцелеть ? Однако отца ранили, и спустя восемь месяцев, 29 августа 1927 года, он скончался . После ранения у него осталось практически одно легкое, но он очень энергично взялся налаживать свои запущенные дела. Отец был не из тех людей, что сидят сложа руки, пока на них работают другие. Если где-нибудь находили отбившуюся от стада овцу или лошадь с его клеймом, он сам отправлялся за ней, ночевал под открытым небом, жил по-походному. В результате он подхватил простуду , которая перешла в пневмонию, а затем в плеврит. С одним легким он не мог победить болезнь и уехал лечиться в курортное местечко , на один из четырех островов, носивших название «Острова Принца Стамбульского». Там он и умер. Мустафа Кемаль-паша пришел на его похороны. Мне было тогда десять лет. Через неделю после его смерти меня отправили в пансион. Нельзя сказать, что со мной поступили слишком жестоко, поскольку я и раньше нечасто общался с матерью. Как я уже упоминал, в нашем доме жили сорок пять человек, а моя мать была в нем вроде пчелиной матки. Переезд в пансион не нанес мне душевной травмы - правда, там мне пришлось жить с людьми, говорившими на языке, который я не очень хорошо знал. Преподавание в пансионе велось на французском. Ученики же говорили по-турецки; этот язык не был для меня родным, и те несколько слов, которые я мог произнести, вызывали общий смех, так что мне с самого начала пришлось постоять за себя. После смерти отца отношение властей к нашей семье изменилось. Моя мать была единственной представительницей османского рода, оставшейся в Турции. Прочих попросили без лишнего шума покинуть страну, разрешив им взять с собой все, что они могли увезти. Большинство отправилось в Париж и Италию, а кое-кто - в Центральную Америку. Матери позволили остаться, так как отец в то время занимал важный пост в правительстве. Даже после своего ухода из правительства он пользовался у народа прежним уважением. Однако после смерти отца власти решили конфисковать все имущество его семьи. Они оставили нам только клочок земли, на котором поселилась моя мать, когда я учился в пансионе. Огромная дедова усадьба в Стамбуле, Бешикташ Серендже-бей Йокушу, с ее ста двадцатью комнатами была отнята и превращена в музей. Весь ее интерьер объявили национальным достоянием, хотя там не было ничего турецкого - все ковры, оружие и доспехи, развешанные по стенам, перешли к нам от наших предков, и на всех стоял герб рода Яганов. Конфискация была предпринята с целью разорвать наши связи с абхазцами и вынудить нас ассимилироваться с турками под давлением тяжелых жизненных обстоятельств.

Наша семья переехала в дом матери - хотя он и был меньше старого, в его шестидесяти четырех комнатах сумели разместиться все. Но мы не могли даже протопить его. У матери остались драгоценности, а также золотая и серебряная посуда, но она и подумать не могла о том, чтобы продать все это, поскольку на всех вещах был фамильный герб. В общем, тогда в нашей жизни наступила черная полоса.

Годовая плата за обучение в моем пансионе составляла пятьсот золотых, или, по-нынешнему, примерно шестнадцать тысяч канадских долларов. Это была школа для детей из османской династии - всех наших учителей нанимали во Франции с предоставлением жилья. Нам давали всестороннее образование, стараясь воспитать из нас истинных дворян. Кроме обычных предметов, мы учились фехтованию, танцам и игре в теннис. Наш пансион был копией лицея Св. Людовика во Франции. В течение некоторого времени после конфискации имущества нашей семьи плату за мое обучение вносило турецкое правительство. Оно взяло на себя заботу обо мне!

В 1932 году, когда я был в восьмом классе, Мустафа Кемаль-паша - тогда его уже звали Ататюрком -посетил экзамены в нашем пансионе. Он сидел в зале со своей свитой и одетыми в штатское охранниками. В одобренном им учебнике по истории было много сведений, не соответствующих исторической правде и внесенных туда лишь ради искусственного поднятия, престижа нации. Там говорилось, что турки изобрели бумагу. Они же якобы изобрели книгопечатание и астрологию - в общем, все на свете. Тамерлан был турком. Александр Великий - тоже. Турки некогда завоевали Америку, чему якобы есть множество свидетельств. К примеру, нас учили, что название реки Амазонки происходит от турецкого «амаузон» - слова, означающего нечто очень длинное. Я был одним из непокорных учеников и не повторял этих глупостей. Я знал, что все это неправда, потому что год назад мы учились по французским учебникам, а там все излагалось совершенно иначе.

Когда Ататюрк пришел на экзамен по истории, учитель задал мне вопрос. Я ответил на него как мог, но не упомянул, что Александр Великий был турком. Тогда экзаменатор - очевидно, не без умысла - спросил меня:

- Кем был Александр Великий?

- Македонцем, - ответил я.

- А кто такие македонцы?

- Это греческая народность, - отвечал я.

- Но вы же знаете, что у Александра Великого особое происхождение, - настаивал он.

Я сказал, что ничего не знаю ни о каком особом происхождении. Тогда Ататюрк тоже спросил меня:

- Какой национальности был Александр?

Ататюрк все понял. Он был очень проницательным человеком. Наклонившись к своему соседу, он спросил, кто я такой, и ему все объяснили. Никогда не забуду, как потеплело вдруг его лицо. Он произнес что-то вроде «своенравен, но благороден». Не знаю, о ком он говорил - обо мне или о моем отце. Как бы то ни было, экзамен я сдал.

За всю свою жизнь я видел Ататюрка три раза. Однажды меня отправили к нему из лицея как представителя нашего класса. Попасть к Ататюрку оказалось нелегко. Я заявил секретарю : «Мне необходимо увидеться с ним. Назовите ему мое имя, и если он откажется от встречи со мной, я уйду и больше не стану пытаться к нему попасть. Но если вы не сообщите ему обо мне, я все равно найду способ его увидеть. Я непременно проникну к нему и скажу, что вы мне препятствовали. Поднимется большой шум». Секретарь ответил: «Хорошо. Подождите минутку . Сейчас я все узнаю. Посидите пока здесь». Он ушел, потом вернулся, проводил меня в другую комнату и велел подать мне чего - нибудь прохладительного, а затем сказал : «Сейчас я пойду к самому Ататюрку». Он покинул меня, а потом мне разрешили войти. Тогда мне было около восемнадцати лет.

За год до смерти Ататюрка, в 1937-м, по всей стране устраивались крупные военные учения и парады. Ататюрк прибыл в Чорлу и, проезжая по улицам, поинтересовался, есть ли кто - нибудь в доме Яганов. Ему ответили, что здесь живет мой дядя со своим сыном и со мной, и он велел узнать, нельзя ли зайти к нам на чашечку кофе. Мой дядя не любил Ататюрка - он его прямо - таки ненавидел. Он считал , что Ататюрк повинен в смерти моего отца и в крахе нашей семьи. Но, как истый абхазец, он ответил, что если Ататюрк выпьет в нашем доме чашку кофе, это будет для нас большой честью, однако еще большую честь он окажет нам, если согласится разделить с нами трапезу. И Ататюрк пришел к нам на обед.

Многие члены нашей семьи, подобно дяде, считали, что Ататюрк был врагом моего отца, но я так не думаю. Он сожалел, что наши пути разошлись, но не держал на нас зла. Я не думаю, что все, сделанное Ататюрком, послужило во благо турецкому народу, но свою самую большую ошибку он совершил, расставшись с жизнью слишком рано. Он был достаточно умен и должен был понимать, что сам приближает свою смерть, злоупотребляя спиртным и пропуская мимо ушей рекомендации тех, кто его лечил. С его стороны это было безответственно, потому что он начал проводить в Турции такие реформы, которых не мог закончить никто, кроме него.

Мой отец поддерживал связи с людьми из разных кругов общества. Его деловыми партнерами были в основном евреи. Директор завода по производству сыра был евреем, и время от времени я играл с его сыном. Отец бегло говорил по - гречески и знал многих греков. Кроме того, он немного говорил по - испански, потому что турецкие евреи были испаноязычными. Еще он говорил по - французски, и в смутные времена все эти группы национальных меньшинств так или иначе пользовались его протекцией. Мой отец был, что называется, «особенным» человеком, и похороны его тоже стали «особенными». Я никогда не видел такого стечения народа на траурной церемонии. Похороны проходили по мусульманскому обычаю, и странно было видеть евреев и армян, которые стояли в мечети бок о бок с мусульманами, восклицали «Аллаху Акбар» и повергались ниц вместе со всеми. Были и такие, кто хотел сказать о моем отце несколько слов, как это принято на Западе. Но у мусульман нет подобного обычая, и потому имам отказал этим людям. Тогда один из них спросил, есть ли в Коране место, где открыто запрещается произносить надгробные речи. Имам ответил:

- Там не говорится о том, что это нужно делать, но нет и прямого запрещения.

- В таком случае, - произнес спросивший, - у нас есть право поступить так, как подсказывает нам сердце.

Имам согласился. Это был стамбульский муфтий, обладающий властью над всеми имамами и мечетями города, - высокообразованный, утонченный человек с прекрасными манерами и незаурядным ораторским талантом. С его одобрения все желающие сказали по несколько слов. Мне запомнился один мужчина лет двадцати восьми, сын крупного землевладельца, который сообщил, что мой отец научил его стрелять. «Я хочу сказать, - пояснил он, - что у него для всех находилось время». Нечто подобное говорили об отце и многие другие. Мне тогда не было дозволено проявлять свои чувства. У абхазцев это не принято: ко мне относились как ко взрослому, и я должен был вести себя соответственно. Поскольку так велела традиция, я оставался достаточно сдержанным. Не знаю, было ли это проявлением моего истинного характера или во всем виноваты обстоятельства, которым я в ту пору был послушен.

Школьные годы, лошади и женщины

Месяцев через пять-шесть после того, как правительство конфисковало усадьбу моего деда, наши соплеменники-абхазцы из марашских селений, находящихся в восьмистах километрах от Стамбула, совершили налет на город. Они подожгли усадьбу, а когда сгорел главный дом вместе со всем, что в нем было, огонь перекинулся на соседние дома и запылал весь район. Этот пожар, получивший название Бешикташского, был самым свирепым из всех стамбульских пожаров со времен Византии. Дом деда был сложен из камня, но его старинная деревянная отделка и картины, украшавшие стены, вспыхнули как порох. Когда занялась вся усадьба, то есть сам громадный дом и сосны, растущие во дворе, справиться с огнем уже не было никакой возможности, тем более что и средства борьбы с пожарами были в те времена довольно примитивными. Наша семья сильно пострадала в результате этого бедствия, поскольку в глазах властей все выглядело так, будто поджог был совершен по нашему наущению.

Я не знаю, каковы были отношения между абхазскими поселенцами и моим отцом до его смерти. Но мои соплеменники решили, что я должен заменить его, хотя мне едва исполнилось десять лет и у меня были взрослые дяди. Я был представителем рода Яганов, а этот род занимал в нашем племени верховное положение. Абхазцы считали, что никто из моих дядей не может сравниться с моим отцом. Стану ли я его достойным преемником, было неизвестно, но поскольку я еще не вышел из детского возраста, на это можно было надеяться. Поэтому на меня обратилось всеобщее внимание. Сам я ничего об этом не знал, но старшие решили, что я буду посещать нечто вроде нашей племенной «воскресной школы». Они собирались воспитать из меня главу племени и не хотели, чтобы я рос исключительно в окружении западной культуры. Намерения моих соотечественников шли вразрез с внутренней политикой Турции: тогда считалось, что в стране попросту не существует таких национальных меньшинств, как абхазцы, черкесы или армяне.

По абхазским традициям, вожди и племенная знать избираются самим Богом, чтобы править народом и служить ему. Каждый абхазский аристократ пользуется огромным уважением, ему все подчиняются, однако он с самого начала знает, что он слуга народа. Известно это и всем остальным. Жребий благородного человека - особенный жребий, и, чтобы стать его достойным, такой человек должен познать себя как личность. Он должен уметь нести бремя ответственности, а значит, ему следует научиться в полном объеме использовать возможности своего тела, чтобы сделать его более совершенным носителем души. Понимание всего этого пришло ко мне позднее. Тогда я был еще слишком мал.

Меня всегда воспитывали отдельно от других детей - не позволяли мне играть в грязи, бегать по улицам босиком и мочиться «на дальность» вместе с другими мальчишками. Мне строго - настрого запрещалось совершать нехорошие поступки - например, таскать потихоньку яйца и цыплят у сельских жителей. Я был этим очень недоволен. Теперь же мне пришлось скрепя сердце подчиниться еще более строгим правилам. Конечно, мне нравилось намерение взрослых сделать из меня отличного наездника, научить меня как можно лучше стрелять и владеть саблей - я понимал, что сверстники будут мне завидовать. Но цена была чересчур высока. Впрочем, я не сказал ни да, ни нет. Мне просто не оставили выбора.

До того как начались мои занятия в пансионе и у старейшин моего народа, я посещал заведение, которое можно назвать религиозной школой. Я умел читать Коран. Меня научили читать и писать на турецком языке арабскими буквами, и наставники считали меня очень способным мальчиком - восприимчивым и любознательным. Другие школьники были избалованными отпрысками богатых и влиятельных родителей и ходили в школу лишь поневоле. Они не проявляли интереса к учебе, и наставникам с огромным трудом удавалось добиться от них хоть какого-то послушания. Поскольку я был сыном гораздо более влиятельных родителей, чем мамы и папы любого из моих од нокашников, мое отношение к учебе заметно облегчало жизнь нашим преподавателям. По-моему, они были мне благодарны. С их помощью я основательно изучил ислам.

Когда за меня взялись старейшины, я не услышал от них ничего такого, что противоречило бы вещам, усвоенным мною раньше. Собственно говоря, они учили меня вовсе не религии, а тому , что стоит над религией. Вместо ортодоксального учения ислама, которое опирается на идеи воздаяния, кары и наших обязательств перед Творцом, мне говорили о Любви. Причиной всего сущего, как гласит абхазская мудрость, стал некий любовный союз, заключенный в Космосе. Мы - плоды этого любовного союза. Как существа, наделенные созданием, мы причастны к источнику этой творческой силы. Я слушал старейшин, но тогда их слова меня не интересовали.

Мое обучение у старейшин племени началось, когда мне было десять, а поскольку я поступил еще и в Галатасарайский лицей, взрослым пришлось потрудиться, чтобы организовать все как следует. В нашем лицее можно было перевести ребенка на особый режим обучения по просьбе его опекуна. Однако мне все эти хлопоты казались бессмысленными. Я не хотел занимать место отца. Мне хотелось быть похожим на всех остальных учеников и посещать обычные занятия. Я не понимал, зачем мне какой-то особый режим, если его нет у других. Кроме того, я еще не знал толком, чего мне ждать от старейшин.

Смерть моего отца стала огромной потерей для всего нашего народа. Отец прекрасно разбирался во всех мирских делах. Он общался и с черкесами, поэтому, когда меня избрали его преемником, вожди всех племен, а не только нашего, собрались, чтобы выработать совместный план моего обучения. В течение двадцати шести месяцев меня обучали разные старейшины по очереди, но один из них находился при мне практически постоянно. В соответствии со своим происхождением он выполнял обязанности не только моего наставника, но и слуги. Звали его Алхас. Это был очень старый человек - ему давно перевалило за сотню. Маленький и жилистый, с виду он походил на обезьяну, но был необычайно крепок и ловок. В его обществе, с небольшими перерывами, я провел целых два года. Он прибыл в Турцию еще с моим дедом Сатом и остался с ним, когда основная часть племени по распоряжению султана была отделена от прадеда и поселилась в Мараше.

Он всегда появлялся на школьном дворе неожиданно - безупречно одетый, с аккуратно подстриженной бородкой - и сразу обращал на себя общее внимание. Правда, мои однокашники не слишком удивлялись его необычному облику, хотя большинство из них принадлежало к османскому роду. При дворе Османов издавна жили кавказцы. Алхас подолгу сидел около дверей, но было видно, что он в любой момент готов вскочить и приняться за дело. Он никогда не выглядел вялым.

Иногда приходили трое-четверо пожилых черкесов - и забирали меня, одетого как они сами, на долгую прогулку в горы. Мы бродили там по семь дней и ночей - они шли, смеялись, подшучивали друг над другом, а я учился прислуживать им, мыл ноги каждому по очереди и делал все, что требовалось. Мне давали разные задания - например, забраться в труднодоступное место, чтобы достать оттуда что-нибудь, или принести моим спутникам воды, не пользуясь сосудом.

Из меня воспитывали настоящего воина. Чтобы укрепить мышцы рук, я должен был ежедневно упражняться с глиной. Ком глины величиной с хороший тюк клали на скамью, пень или стол, сколоченный из толстых досок. Глина была мягкой и очень скользкой. Я закатывал рукава выше локтей и, распрямив пальцы и сжав их вместе, погружал в глину сначала одну руку до самого запястья, затем другую - туда и обратно, в течение десяти минут. Через полчаса надо было снова подойти к скамье и отработать еще десять минут, потом еще десять, и так далее. На ночь сырую глину заворачивали в мокрую тряпку, чтобы она не высохла и не затвердела. Я упражнялся с одной и той же глиной по нескольку дней, и лишь потом она становилась для этого непригодной. Под конец я мог втыкать руки в глину и выдергивать их из нее по два часа кряду, и мои пальцы стали крепкими, как наконечники копий. Человек, натренированный таким образом, способен с легкостью пробить рукой стену или стол, а если понадобится выпустить из врага кишки, то и четыре слоя брюшных мышц.

Когда упражняешься с глиной изо дня в день, ногти на руках постепенно слезают до тех пор, пока от них ничего не останется. Потом нарастают новые - толстые, крепкие и безобразные с виду. Месяца через три-четыре эти ногти становятся совсем другими, очень блестящими и красивыми, будто выточенными из мрамора. Человека, долго тренировавшегося с глиной, можно отличить по его рукам. К сожалению, чем эти руки красивее, тем они опаснее, точно змея. Такими руками можно раскроить череп и пробить насквозь грудную клетку.

В перерывах между упражнениями с глиной я должен был выполнять и другие задания. Меня заставляли бегать, висеть на перекладине как можно дольше - сначала на обеих руках, потом на каждой поочередно, потом на ступнях и на коленях. После всего этого надо было идти в парильню, а затем нырять в ледяной бассейн.

Меня учили обращению с саблей, причем сначала вместо нее мне дали почти двухметровый шест: я работал с ним двумя руками, а затем одной, как левой, так и правой. Я научился защищаться. Я ездил верхом с шести лет и чувствовал себя абсолютно свободно на любой лошади, и теперь меня научили на всем скаку аккуратно разрубать саблей подвешенное на веревочке яблоко. Без этой забавы у абхазцев не обходится почти ни одна свадьба. Победителем состязания считается тот, кто сумеет разрубить яблоко как можно ближе к середине, чтобы получились две почти одинаковые половинки.

Обучали меня и другим акробатическим трюкам и играм. Одна из них называлась «джирит». Ее участникам выдают легкие копья длиной чуть меньше полутора метров, и они мечут их друг в друга, скача на лошадях во весь опор. Сделанные из специального камыша, копья летят очень ровно. На конце у каждого копья есть тряпочка, смоченная чернилами из сока некоего ползучего растения, поэтому на каждом игроке, в которого попадает чужое копье, остается отметина. По правилам, участник выбывает из игры после того, как его трижды «ранят» в руку или ногу либо один раз в грудь или голову.

Акробатические упражнения , которые я должен был выполнять, скача верхом, тоже предназначались для того, чтобы сделать из меня умелого воина. При нашем стиле ведения боя человек должен уметь ловко вскакивать в седло, стрелять из-под шеи своего коня, прятаться от противника, повисая то на одном боку коня, то на другом, - и все это в считанные секунды. После упорных тренировок лошадь стала как бы дополнительной частью моего тела, абсолютно мне послушной, и так же чутко реагировала на все мои движения, как я - на ее.

На всех тренировках обязательно присутствовали старейшины - они давали мне задания, объясняли, что и как надо делать, и заставляли меня повторять каждое упражнение до полного изнеможения. Когда я уставал, они безжалостно требовали продолжать тренировку, и тогда происходила странная вещь: после того как я выматывался настолько, что едва не падал с ног и начинал хватать ртом воздух, в моем организме что-то переключалось и я вдруг ощущал новый прилив сил. Кризис оставался позади, и у меня возникало чувство, будто я могу продолжать свои действия до бесконечности. Вся слабость куда-то испарялась, и мне начинало казаться, что упражнения, которые я делаю, выполняет вместо меня кто-то другой. В такие моменты я иногда словно отделялся от своего тела и впадал в экстатическое состояние, подобное трансу.

Но как только старейшины замечали во мне эту перемену, они немедленно прекращали тренировку.

В часы занятий старейшины, которые проявляли по отношению ко мне такую строгость, называли меня «господин Мурат» и не садились в моем присутствии, пока я им этого не предлагал. В другое время они скромно сидели у дверей, пристально следя за тем, не понадобится ли мне что-нибудь, всегда готовые отворить дверь, принести нужную вещь, оказать мне любую услугу; но когда дело доходило до тренировок, они начинали мною командовать. Я был воспитан так, что беспрекословно их слушался; однако я не мог избавиться от чувства, что все это глупо, поскольку мне никогда не придется делать то, чему меня учат. Когда мои наставники говорили, что человек не умирает, это казалось мне бессмыслицей. Когда они объясняли, что у человека множество тел и хоронят только одно из них, а прочие продолжают существовать, я смеялся про себя. Мне говорили, что похороны - это лишь способ почтить тело, которое выполнило свою работу, что таким образом мы отдаем дань уважения этому телу и сообщаем об этом другим телам. Я думал, что мои соплеменники темны и невежественны, и считал те сведения, которые мы получали в Галатасарайском лицее, гораздо более важными. Мне казалось, что я умнее своих наставников, и я относился к ним с тем легким презрением, на какое способен только ребенок. Они же были спокойны и терпеливы, и лишь потом, когда я стал бекташи, или турецким дервишем, мой шейх объяснил мне всю важность и ценность того обучения, которое я прошел под их началом.

Организовать это обучение было несложно, потому что, перебравшись в Стамбул и его окрестности, кавказские аристократы почти не изменили своего образа жизни. Они поселились в больших усадьбах площадью в десять-пятнадцать акров каждая и выстроили себе дома в стиле кавказских замков. Некоторые из этих величественных домор стояли прямо на берегу Босфора и их фасады были обращены к проливу. Мое обучение происходило по выходным и во время трехнедельных рождественских и новогодних каникул, а также с весны до осени, в течение четырех месяцев, свободных от занятий в лицее. Я побывал в шести или семи кавказских усадьбах - некоторые из них были расположены сравнительно далеко от Стамбула, километрах в восьмидесяти пяти, другие ближе, километрах в двадцати. Большинство моих наставников были по национальности убыхами (мать моего отца тоже принадлежала к этому племени). Убыхи и абхазцы очень близки по происхождению, но говорят на разных языках. Почти девяносто процентов убыхов погибли при переселении с Кавказа в Турцию. Они сели на корабли, намереваясь переплыть Черное море, но поскольку морская стихия была незнакома этим жителям гор, первый же шторм оказался для них роковым, и все побережье от Анапы до Сочи усеяли их мертвые тела. Уцелели очень немногие. Сейчас в Турции есть пять-шесть селений, где живут иммигранты-убыхи: эти селения в основном находятся между Стамбулом и Анкарой, а некоторые - близ Бандырмы. Два с половиной месяца я провел в кабардинском поселке в Анатолии. Тамошние жители с давних времен отличаются благородством манер и в совершенстве владеют искусством верховой езды; в конце семнадцатого века они были учителями казаков, поселенных в районе Дона и Днепра русским царем Петром Великим. Кабардинцы обучали их ездить верхом и биться на саблях. Я тоже прошел у них курс обучения верховой езде и сабельному бою. Кавказская сабля очень необычна - она гибкая и тонкая, точно хлыст, и может использоваться только при нападении. Защищаться ею нельзя, так как она не выдерживает сопротивления воздуха, но даже маленький мальчик, научившийся правильно ею владеть, может перерубить пополам корову. Правильное владение такой саблей требует большой точности. Мой отец - а он был левшой - мог аккуратно сбрить ею верхушки поставленных в ряд яблок и даже воспроизвести несложную мелодию, рассекая саблей воздух.

Одно лето я провел у кабардинцев, а потом меня отправили в Канлиджу, которая находится на азиатском берегу Босфора, близ Юскюдара. В этой местности, где растут в основном сосны, находятся огромные усадьбы, занимающие по пятнадцать акров земли и обнесенные высокими каменными стенами с железными воротами. В Канлидже я каждый день тренировался с глиной. Эти тренировки продолжались и дома, в Стамбуле, и в лицее, после моего возвращения.

Кроме всего этого, меня заставляли выполнять особые упражнения, позволяющие в полной мере развить способности моего тела, а также учили контролировать и активизировать внутренние точки, которые назывались «космическими гнездами».

Очень большое внимание уделялось умению правильно дышать, искусству снабжать кислородом различные органы, выбирая их по своему желанию. В основе всех этих упражнений лежал один простой принцип. Как объясняли мои наставники, в них не было ничего духовного, ничего «божественного». Все это чистая техника, говорили они. Духовное очищение - это цель. Твои действия тут абсолютно ни при чем. С помощью упражнений ты лишь пробуждаешь и развиваешь дремлющие в тебе силы и таким образом подготавливаешь тело к тому, чтобы оно привело тебя к высшей цели. В традиционном абхазском учении это излагается весьма ясно и совершенно открыто.

В течение двух лет меня развивали физически и умственно, передавая мне крупицы знания, после чего я услышал от своих наставников, что они - слуги некоей силы, которая существует где-то в иных краях. Мне помогут вступить в связь с этой силой, но и после первого контакта с нею я буду продолжать свое обучение. Все это было для меня непостижимо. Только годы спустя, когда я давно уже перестал обучаться у своих соплеменников, это наконец случилось. Я не знаю, почему это произошло. Мой контакт с высшей силой, о которой мне говорили, был призрачным, точно нереальным. Кто поверит, если я расскажу, что увидел во сне банку с красной краской, а проснувшись обнаружил, что эта краска осталась на моих пальцах? Лучше я просто назову этот контакт призрачным, потому что таким он показался мне с самого начала. Чтобы достичь такого состояния, нужна полная самоотреченность, глубочайшая вера, искреннее покорство, и когда это случилось, я был очень податливым, чрезвычайно способным и многообещающим учеником. Тогда я не знал, почему , - но теперь знаю, что я продукт многих жизней, от которых мне досталось что-то по наследству. Мое приобщение к Силе - к Источнику - не было изолированным событием. Меня наделили телом, и я приобрел способность по-настоящему владеть им.

Теперь, когда люди просят меня рассказать об этих переживаниях более подробно, я отвечаю, что они смогут понять их, только если постараются предпринять те же усилия, что и я, но сделать это им будет трудно. Если они выдержат испытание, им все станет ясно, но главная трудность заключается в том, что путь, ведущий к постижению моего опыта, очень прост, и пройти этот путь можно, лишь отказавшись от всего, что кажется человеку самым дорогим, от всех материальных ценностей, которые ему принадлежат, от всех идеалов и убеждений, которые он считает для себя самыми важными. Отречение должно быть полным - вот и весь секрет. Но для многих это слишком большая жертва.

Когда передо мной стало впервые приоткрываться это знание, оно меня не заинтересовало. Я не хотел продолжать свое обучение. Я заявил, что не нуждаюсь в нем. Я не хотел становиться главой племени и постигать все, что для этого необходимо. Меня раздражала вся эта чепуха. В пансионе меня учили на западный манер и знакомили с последними современными достижениями, имевшими практическую ценность. Мои соплеменники казались мне отсталыми людьми, пытающимися найти смысл в том, что давно отжило свой век. Как я уже говорил раньше, их поведение выглядело странным в моих глазах. Они относились ко мне с большим почтением и объясняли, что они собираются делать. Они спрашивали, не угодно ли мне будет попробовать то-то и выполнить то-то, а я боролся с желанием послать их куда подальше.

Мне было всего двенадцать лет. В то время я сильно увлекся конным спортом. Мой отец был одним из основателей Стамбульского клуба верховой езды, и меня встретили там с распростертыми объятиями. Я не обязан был платить взносы, потому что деньги, пожертвованные отцом на основание Клуба, обеспечили всем его ближайшим родственникам пожизненное членство. Поэтому я запросто приходил туда, чтобы выпить кофе или чаю и побеседовать с месье Татоном - тренером Клуба, который к тому же получал жалованье как тренер недавно сформированной национальной сборной. Он был майором французской армии в отставке и прежде работал во Французской школе верховой езды, но интересовался кавказским стилем: разъезжал по кавказским селениям в окрестностях Стамбула, наблюдал за состязаниями на свадьбах и восхищался мастерством наездников-кавказцев. Когда я сказал ему, что хочу овладеть искусством спортивной верховой езды, он ответил, что это обойдется мне очень дорого. Я спросил: «Что вы имеете в виду?» Он пояснил, что я должен буду отказаться от кавказского стиля. «Вам придется от многого отвыкнуть. Нельзя будет пользоваться хлыстом как орудием дрессировки, потому что у европейцев он применяется только для наказания. Кулаком тоже надо действовать совсем по-другому . Вы должны будете научиться управлять лошадью иначе, используя свой кулак, свой вес и свои ноги. И седло придется сменить: вы никогда больше не сможете ездить в своем прекрасном кавказском седле, отделанном серебром и золотом. Оно превратится в музейный экспонат. В общем, вы должны будете стать другим человеком».

Но я твердо решил учиться и сказал ему об этом. В то же время я прекратил свое обучение у старейшин племени. Я ушел от них не потому, что увлекся верховой ездой и не мог совмещать одно с другим - просто два важных события произошли практически одновременно. Я сказал старейшинам: «Не надо мне никакого контакта, хватит». И они, как обычно, ответили: «Хорошо, как вам будет угодно». Простые абхазцы звали меня «черной овцой», но старейшины так не говорили.

После этого я всерьез взялся за верховую езду. Лошадей я обожал с раннего детства и проводил с ними очень много времени , которое у моих сверстников уходило на другие занятия. Мои однокашники начали потихоньку курить и перенимать у взрослых прочие дурные привычки. Кроме того, они стали интересоваться девушками и через год-другой уже встречались с ними в тенистых аллеях, чтобы побеседовать или сорвать невинный поцелуй. У меня на все это не было времени. Я был полностью поглощен лошадьми и упорными, изматывающими тренировками.

В ту пору я писал стихи, и все они были посвящены лошадям. В возрасте от четырнадцати до семнадцати лет у меня не было никаких других интересов. Я научился так хорошо понимать лошадей, что даже разговаривал с ними. Конь мог сказать мне: «Не трать на меня время. Я не в силах выполнить то, чего ты от меня требуешь. Мне очень жаль, но тебе лучше поискать другого коня». Из меня вышел неплохой наездник, и через два года после начала тренировок мое имя уже отлично знали в профессиональных кругах.

Одновременно я продолжал учебу в своем пансионе - Галатасарайском лицее. Связь с соплеменниками я тоже поддерживал. Они были мне ближе, чем турки, и при любой удобной возможности я отправлялся в селения, где жили иммигранты - кавказцы. Находясь вдали от своих земляков, я чередовал занятия верховой ездой, спортом и школьными дисциплинами, в промежутках отдавая дань мусульманской религии. Я был ревностным мусульманином и пять раз в день совершал ритуальные молитвы. Каждый год в течение месяца я постился и делал это с удовольствием.

В нашем лицее, на верхнем этаже, жил ночной сторож, старый турок родом из Кара-Ормана - горной области на Балканах, которую теперь поделили между собой Югославия, Румыния и Болгария. У него была специальная доска для молитвы. Ему отвели двухкомнатное помещение над нашими спальнями - крохотную каморку, где он спал, и гостиную с небольшим диваном и столиком, за которым он пил кофе. Я брал у него доску и молился - иногда в его комнате, а иногда где-нибудь в другом месте, в укромном уголке. Молился я искренне. Никто не заставлял меня это делать: атмосфера у нас в лицее не была религиозной, и увлечение ритуалом не поощрялось. Да и по всей стране при Ататюрке верующим жилось не слишком вольготно. В 1928 году были закрыты все суфийские текке, а на некоторое время даже и мечети. Правоверные мусульмане вынуждены были молиться в одиночестве у себя дома. Я оставался набожным вопреки неблагоприятной обстановке. Наш ночной сторож уважал меня за такое рвение. Он угощал меня кофе и при всяком удобном случае старался оказать мне какую-нибудь мелкую услугу.

В семнадцать лет я вдруг «прозрел». Я стал мыслить необыкновенно ясно. Это была настоящая метаморфоза. Моя жизнь изменилась. Мои возможности - тоже. Я превратился в крепкого, выносливого юношу. Внезапно мне открылось то, о чем я раньше и не подозревал. Я понял, что все мои действия, связанные с религией, не имеют никакого смысла по одной простой причине: Бога нет. Я представлял себе Бога как всемогущее, всезнающее существо, похожее на человека, которое обитает где-то на небе. Этот Бог сказал: «Я дал тебе то-то и то-то, а взамен требую того-то и того-то. Если выполнишь все что надо, попадешь в рай. Если нет - тебя ждет ад». Раньше я верил, что за каждый пропущенный мною намаз, меня заставят в Судный день прочесть молитву на листе раскаленного добела железа. Мое представление о Боге сложилось из слов моих наставников - мусульман, и я забыл почти все, о чем мне говорили абхазские старейшины. Теперь же, в семнадцать лет, меня стали одолевать мятежные мысли. Я спросил себя «Почему Бог от меня чего-то требует? Разве я просил его создавать меня? Разве просил дать мне то-то и то-то? Он сотворил меня для собственного удовольствия и по собственной слабости».

Турция была гостеприимной страной: стоило мне зайти в первый попавшийся дом, как меня спрашивали, не хочу ли я выпить чаю. Хозяева старались развлечь меня по мере сил. Если время было обеденным, они предлагали мне пообедать с ними. Если кто-нибудь ел хлеб с морковью или хлеб с сыром, тем же самым угощали и меня, причем никто не требовал за это никакой платы. Бог же напоминал банкира, который выдал мне кредит с условием, что я должен выплачивать ему определенные проценты, иначе меня ждет суровое наказание. Все это показалось мне неприемлемым, и я перестал молиться. Это был мой второй шаг к свободе. Сначала я бросил обучение у старейшин своего племени, а теперь отошел и от мусульманской религии.

В тот период моя мать проводила в Стамбуле по три месяца ежегодно. Незадолго до событий, о которых я рассказываю, правительство вернуло нам часть конфискованных у нас земель и имущества. Наша семья вдруг стала если и не богатой, как при жизни отца, то по крайней мере состоятельной, с достатком выше среднего уровня. У матери снова появился дом в Стамбуле - в районе под названием Султан-селим, на берегу бухты Золотой Рог Большую часть года она проводила в Румелии, в городе Чорлу, находящемся в ста десяти километрах от Стамбула, - там были наши родовые земли. Но на рамадан , когда мусульмане постятся, мать возвращалась в Стамбул, причем всегда приезжала месяцем раньше, чтобы успеть все организовать, произвести уборку, закупить необходимые продукты и проследить, чтобы их доставили на склад. Во время рамадана, как было заведено еще в пору жизни отца, у нас в доме всегда был накрыт ужин для любого желающего - ведь после захода солнца пост разрешается прерывать. После рамадана мать проводила в Стамбуле еще один месяц, шавваль, и лишь потом отправлялась обратно в Чорлу.

Я знал: приехав в Стамбул в очередной раз, мать обязательно заметит, что я отошел от ислама, и ей, как убежденной мусульманке, это наверняка не понравится. Моя мать была очень темпераментной женщиной - утонченная красавица, получившая отменное образование, она тем не менее обладала вспыльчивым характером. Если я скажу, что она регулярно била меня по три раза в день, то есть чуть ли не всякий раз, как я подворачивался ей под руку, это вряд ли будет преувеличением. Да , она уважала меня - не только любила как мать , но и уважала. И я уважал ее. Но, пуская в ход руки, мать всякий раз совершала ошибку, и последнюю из этих ошибок она совершила, когда мне было шестнадцать.

В тот день я был в нашем стамбульском доме, так как всех лицеистов распустили на каникулы. Была весна, и я сидел на балконе, читая книгу. Не будь я так поглощен ею, я мог бы любоваться садом с прекрасными фруктовыми деревьями и цветами - прежде он был чересчур ухоженным, но теперь вернулся в полудикое состояние и стал гораздо красивее. За садом синела гладь Золотого Рога. Как часто бывало, из Чорлу к нам приехали погостить две мои кузины - одна была на четыре года старше меня, другая на шесть. Они сидели в большой комнате с окнами от потолка до пола, выходившими на балкон. Окна были распахнуты настежь, а девушки занимались вязанием и болтали с заглянувшими к ним в гости подругами.

Всего в комнате было человек десять-двенадцать. Одна из моих кузин, очень волевая девица - у нее было нежное сердце, но твердый характер, - вышла на балкон и сказала мне, что я веду себя невежливо, не обращая внимания на ее подруг. Я извинился, зашел в комнату и спросил, не подать ли им чего-нибудь. Потом я угостил их фруктовым соком, спросил, как у них дела и как поживают их братья (это относилось к тем, у кого они были). Минут через пятнадцать они стали беседовать между собой о вещах, которые меня не интересовали, а я тихонько ушел на балкон и снова взялся за книгу.

Кузина потребовала, чтобы я вернулся и развлекал их, а когда я отказался, пояснив, что хочу дочитать книгу, принялась отпускать язвительные шуточки в мой адрес. Я считал, что выполнил свой долг перед гостями, и поэтому попросил ее оставить меня в покое, но она продолжала донимать меня, а ее подруги наблюдали за всем этим с явным удовольствием.

После того как она несколько раз стукнула по моей книге, я сказал ей: «Если ты не прекратишь, я махну рукой не глядя, и если задену тебя, будет больно». Кузина пропустила мое предупреждение мимо ушей. Тогда я выбросил руку в сторону и попал ей в живот тыльной стороной ладони. У нее перехватило дыхание, а потом, когда все подруги кинулись ей на помощь, она расплакалась. Пришла мать и спросила: «Что случилось с Бедьей?» И все девицы, как утки в пруду, загалдели: «Мурат ударил ее!» Мать раздраженно спросила меня, правда ли это. Когда я ответил: «У меня была на то причина», мать воскликнула, что только последний негодяй может так поступить с девушкой, сняла с ноги туфлю и принялась колотить меня ею по голове и плечам. Я терпеливо сносил удары. В конце концов, я сто раз падал с коня, так мне ли бояться разозленной женщины?

Наконец она успокоилась и снова спросила, что произошло. Теперь, после того как меня наказали, девушки стали на мою сторону. «Мурат был прав. Вот как все было...» Но их объяснение не удовлетворило мать. «Даже в этом случае Мурат был неправ. А Бедья ни в чем не виновата». Таково было ее мнение, но я считал иначе. Она избила меня, но я принял это наказание вовсе не как заслуженное.

Всякий раз, ударив меня, она потом жалела об этом, а я утешал ее и говорил: «Ничего страшного, мне было совсем не больно, я на тебя не в обиде. Я знаю, что ты легко раздражаешься. Жаль, что тебе так часто не хватает терпения, но ты такая, какая есть, и тут уж ничего не поделаешь. Не огорчайся и забудь обо всем».

Признание в том, что я бросил молиться, должно было стать для моей матери тяжелым ударом, но я все равно решил сказать ей правду. Снова наступила весна, и моему пребыванию на земле пошел восемнадцатый год. Мать временно вернулась в Стамбул, так что и я приехал домой. На первое же утро, за завтраком, она сказала, что заметила мое пренебрежемние религиозными обязанностями, и спросила, не отказался ли я от их исполнения. Я ответил: «Да, мама, отказался». Если бы она захотела ударить меня, я не смог бы никуда убежать. Мы сидели за старинным столом примерно пяти метров в длину. Она любила сажать меня на отцовское место, так что мы находились на противоположных концах стола, причем она - ближе к двери. Больше в комнате никого не было.

Я подумал: «Будь что будет». Я не знал, что моя мать была дервишем. В то время я еще ничего не знал о созерцательном пути и эзотерическом учении ислама, о суфизме и суфийских орденах. Когда мне было восемь лет, меня несколько раз брали в текке ордена мевлеви и я присутствовал на мукабеле, музыкальной церемонии суфиев, но после этого все текке были закрыты, и с тех пор мне ничего о них не рассказывали. Я был уверен, что мать отреагирует на мои слова как обычная мусульманка, и повторил:

- Да, отказался.

- Могу я спросить, почему? - поинтересовалась мать.

- Потому что я не верю в Бога, - ответил я. - А почему я должен в него верить?

- Так-так, - к моему удивлению, сказала она.

Прекрасно, прекрасно.

Такого я от нее никак не ожидал, а потому спросил:

- Что же в этом прекрасного? Человеку с твоими принципами это не может казаться таким уж прекрасным.

- Верно, - ответила она. - Но если ты отрицаешь Бога, это можно считать пробуждением. Значит, у тебя работает мысль. Я ничего не понял.

- Послушай, - сказала она. - В школе ты учишься хорошо. Я видела твои отметки. Мы отдали тебя в одну из лучших школ в мире, и ты получаешь сведения из двух источников на двух современных языках - французском и турецком. Ты умнеешь на глазах . Если у тебя хватает духу сомневаться в существовании Бога, это уже большое достижение. Однако ты должен быть стойким в своем отрицании. Я молчал, ошеломленный ее словами.

- Ладно, - сказала она, - но что же заставляет тебя сомневаться?

Я объяснил, что не понимаю, как Бог, если он есть, может поступать так глупо, так неразумно, так по - детски; что если ребенок ведет себя подобно Богу из Корана, то мы его наказываем, а если подобные поступки совершает взрослый, то мы называем его тик-раном. Мать улыбнулась и повторила: «Прекрасно, прекрасно». Я по-прежнему находился в недоумении. Она спросила, удивился бы я или нет, если б узнал, что кто-нибудь из уважаемых мною людей, человек, достигший вершин успеха или глубоких познаний в какой-либо области - например, изобретатель, профессор, кинозвезда, великий спортсмен, да кто угодно, - верит в Бога.

- Пойми меня правильно, - добавила она. - Я не пытаюсь убедить тебя в том, что если в Бога верят люди, которыми ты восхищаешься, то и ты должен в него верить. Но их вера может заставить тебя усомниться в твоих собственных убеждениях. Ты поминутно будешь спрашивать себя: «Действительно ли я отрицаю Бога?» Я понял, что она права.

- И что же мне делать?

- Ну, - сказала она, - просто ищи. Изучи причины своего неверия и убедись в том, что твое отрицание Бога окончательно.

Я спросил, где и как мне искать. Задавая этот вопрос, я уже знал, каков будет ответ: мать посоветует мне обратиться к какому-нибудь ходже или шейху. Но все же я его задал.

- Ищи повсюду, - сказала мать. - В природе, в мечетях, в церквах. Ищи на улице, в баре, в публичном доме, в глазах своей любимой, в лошадях, в восходе, в закате. Ищи везде. Мы окружены зеркалами, в которых можно узреть Бога. - Это совсем не походило на мусульманские рецепты и не было ответом, которого я ожидал.

Мать не вернула мне веры в Бога, но пробудила во мне любопытство и жажду поиска. Она не хотела отвечать на мои дальнейшие расспросы. Вместо этого она предложила мне разобраться во всем самому. Я больше не исполнял мусульманских обрядов, зато с тех пор не упускал случая побеседовать о Боге с другими людьми. Это стало моей любимой темой, и я поднимал ее, как только представлялась возможность. Я не заговаривал о Боге с каждым встречным и не пытался круто изменить русло всякой беседы, чтобы направить ее в нужную мне сторону, но если подворачивался удобный шанс, я его не упускал. Узнав, что в определенном месте и в определенный час будут читать проповедь, я отправлялся туда, чтобы ее послушать. Ничего особенного эти усилия мне не принесли, но по крайней мере я начал искать. Жажда поиска, пробудившаяся во мне благодаря матери, вскоре подчинила себе мой разум и мою душу, охватила все мое существо - особенно потому, что мать велела мне искать Бога везде, а не только в местах религиозного поклонения. Я почувствовал в этом положительное, научное, естественное начало, какую-то фактическую данность. Я даже стал понимать, что Бог не таков, каким его рисует ортодоксальное религиозное учение, что он находится не где-то на небесах, но повсюду. И я действительно искал его там, где советовала мать. Глазами моей любимой тогда были для меня глаза моей лошади, и когда я смотрел в ее глаза и задавал ей мучивший меня вопрос на обычном, а не на том немом языке, который обычно служил нам для общения, мне казалось, что даже лошадь понимает этот вопрос.

Где-то глубоко в моей душе забрезжило понимание природы любви, и это породило новые вопросы. Я безотчетно связывал любовь с Богом, хотя и не понимал, почему я это делаю. Если бы вместо реального, требовательного Бога мне предложили поверить в Бога как источник любви, мне осталось бы преодолеть только один барьер - интеллектуальный. Но поскольку Бог ортодоксального ислама изображался как существо, которому нравится карать и награждать, мне мешали два барьера - интеллектуальный и эмоциональный.

Я встречался с самыми разными людьми. Ездил в Египет. Ездил в Ирак и другие восточные страны. Я побывал в Индии - в гостях у тамошнего раджи, который когда-то учился в школе вместе с моим дядей. К несчастью, он окружил меня такой неусыпной заботой, что во время пребывания у него я почти не видел страны. В целом же я объездил много различных мест и повидал много интересного, однако ничто не смогло убедить меня в существовании Бога. Как-то раз мне довелось присутствовать на божественной литургии в несторианском монастыре, находящемся в тридцати пяти километрах от Багдада (несториане - это христианская секта). Один из монахов стал просить Иисуса явиться и провести службу, и я подумал, что это просто символический призыв, отсылающий к словам из Евангелия: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я среди них», но Иисус и вправду пришел! Если бы явившийся выглядел как обычный человек, я решил бы, что роль Иисуса играет кто-то из монахов, но призрак, который предстал перед нами, имел облик человека ростом в шестнадцать футов и толщиной в шесть. Мне не удалось досмотреть службу до конца, потому что, увидев этого исполина, я упал в обморок.

Однако даже мои многочисленные встречи с удивительными людьми - ясновидцами, святыми, чудотворцами - и поразительные явления, которые я наблюдал, не смогли полностью убедить меня в том, что Бог существует. Ничто не казалось мне решающим доказательством. Я стал много читать, вновь обратился к Корану и изучил разные его толкования. Я читал Библию на французском языке и священные книги восточных учений. Я даже стал членом Стамбульского спиритического клуба. Этот клуб издавал свой бюллетень, или журнал, который назывался «Рухийат». Во главе стамбульских спиритов стоял человек по фамилии Рухсельман. Члены клуба вызывали духов, устраивали сеансы, обучались астральным путешествиям. Я не знал, что старейшины - абхазцы, мои бывшие наставники, прекрасно владеют искусством астральных путешествий. Все связанное с древними традициями казалось мне устаревшим, архаическим; меня интересовало лишь то, что происходило в цивилизованном мире. По моему мнению, в религии и в идее Бога нуждались люди, лишенные авторитетного правительства и не получившие современного образования, однако теперь Бог и религия безнадежно устарели. Когда-то их выдумали пророки, чтобы поселить в душах людей страх перед наказанием и желание награды и таким образом сделать лучше их жизнь на земле, но теперь нужда в таких искусственных стимулах отпала.

Поскольку клуб Рухсельмана был современным и поскольку его члены цитировали высказывания философов и психологов, писателей и художников с мировыми именами, а не ссылались на замшелые религиозные авторитеты, я увлекся деятельностью этой организации.

Тогда я занимался многими вещами одновременно, и у меня не было ни минуты свободной. Будь у меня время на безделье, я наверняка совершил бы какую-нибудь дурацкую выходку. Я был непоседливым юношей, и характер мой отнюдь нельзя было назвать ангельским. Однажды в два часа ночи я вышел из пансиона, взяв с собой револьвер, и прямо посреди Так-сим-сквер, в центре Стамбула, шесть раз выстрелил из своего револьвера по настенным часам, потому что они показывали два вместо двенадцати! Нет, ангелом я не был. Мне нравилось будоражить людей и поддразнивать их. Я любил играть с другими в опасные игры. Словом, от меня никому не было покоя. Примерно в ту же пору я заинтересовался коммунизмом - в основном потому, что меня занимали проблемы, связанные с благосостоянием людей, хотя должен признать, что, демонстрируя свой интерес к коммунизму, я намеренно раздражал старших членов семьи, особенно моего дядю, который жил с нами. Он был лет на сорок старше меня; добросердечный и вспыльчивый, как истинный горец, он имел нежную и любящую душу, но я обожал дразнить его.

От природы я и сам очень вспыльчив. В моих жилах течет бойцовская кровь, и хотя теперь я по большей части не даю воли своим инстинктам, в те годы я затевал драки на каждом углу. Мне нравилось драться, и меня очень легко было взвинтить до состояния, в котором я был способен на убийство. Я имел преимущество перед своими сверстниками, потому что те навыки, которые привили мне старейшины - абхазцы, сделали меня практически непобедимым. Я великолепно стрелял и мог почти не целясь попасть из обычного пистолета в черенок листа, растущего на дереве, а потом и в сам лист, падающий на землю.

Итак, в ранней юности я был постоянно чем-нибудь занят. В этот период напряженных поисков мое тело было незнакомо с сексом, мои мысли были далеки от секса и во всем, что касалось этой области, я был самым невежественным человеком на свете. Не знаю, было ли это связано с какими-нибудь физиологическими недостатками моего организма или нет. Я писал любовные письма в стихах своим лошадям. Кроме того, я писал любовные послания своей далекой родине, стараясь выразить в них свою ностальгию и передать, как сильно я хочу туда вернуться. Я читал все книги по истории Кавказа, какие только мог отыскать, - читал о русско-кавказских войнах, об эмиграции горных племен и обо всем прочем. Русских я ненавидел. В то время я был подлинным врагом России. Должен сказать, что с тех пор моя позиция изменилась. Теперь я понимаю, что мы одни не смогли бы добиться того, что было сделано на Кавказе благодаря присутствию русских, потому что кавказцы не умеют действовать расчетливо и осмотрительно. Мы народ эмоциональный. Наши племена постоянно враждуют между собой. Просто невозможно представить себе, чтобы кавказцы сумели объединиться и организовать все так, как это организовано сейчас, при советской власти.

В те годы группа моих земляков, в которую входил и я, задумала основать в Стамбуле Кавказский клуб. Мы хотели подготовить свое будущее возвращение на родину и сохранить наше наследие и культуру, а также по мере сил помочь друг другу дать образование нашим детям. Каждое лето я объезжал селения кавказцев в Турции, чтобы найти в местных школах самых способных учеников и помочь тем из них, кто был победнее, поступить в высшие учебные заведения. Я снял в Стамбуле дом, где эти ребята могли жить; там даже был повар, который готовил им еду, пока они ходили на занятия.

Я не был похож на других подростков и юношей, на тех, кто был примерно одного возраста со мной. Моя жизнь была очень насыщенной, но, как уже говорилось раньше, я и понятия не имел о сексе. Потом, когда я повзрослел и больше узнал о духовной энергии человека, когда я начал понимать, что такое эта энергия, мне стало понятно и то, какую важную роль играет в человеческом развитии сексуальная энергия. Сексуальный опыт, половая жизнь и умение управлять сексуальной энергией являются неотделимой частью духовного развития. Сейчас трудно поверить, что , дожив до семнадцати лет, я не знал о половой жизни ровным счетом ничего. Я никогда не занимался мастурбацией. Сначала мне это было просто неинтересно. Потом у меня не было на это времени. Ради любопытства я несколько раз пробовал мастурбировать, но добился не большего успеха, чем если бы сам себя щекотал. Может быть, тут нужна привычка - не знаю. И вот, когда мне исполнилось семнадцать лет, двадцативосьмилетняя женщина открыла передо мной двери сексуального знания, грубо, прямолинейно и совершенно бездушно изнасиловав меня! После этого я уже не прибегал ни к каким заменителям, потому что слишком увлекся обычным сексом. Если выразить это максимально кратко, я превратился в то, что называется «секс - машиной». ( Возможно, вы думаете, что женщина не способна изнасиловать мужчину, но если речь идет о невинном юноше, каким тогда был я, то другого слова, по - моему, не подберешь.)

Это случилось в ноябре, вскоре после моего разговора с матерью о существовании Бога. Наш стамбульский дом был очень большим. Он стоял в углу обширного участка площадью в полтора акра, обнесенного восьмифутовой каменной стеной, которая была покрыта вьющимися растениями. В саду росли большие и маленькие деревья, в том числе фруктовые. Когда-то за нашим садом старательно ухаживали, и он прекрасно выглядел. В одном углу двора были конюшни и домик для конюхов с четырьмя спальнями, большой кухней, двумя ванными и гостиной. С 1934 года нам уже не было нужды держать конюхов, и мать сдала этот домик семье, состоящей из мужа с женой и трех дочерей. Дочерям было от четырех до восьми лет. Их мать была женщиной редкостной красоты; мы звали ее тетя Эмина. Муж у нее был довольно пожилой: ей было двадцать восемь лет, а ему уже за пятьдесят. Он работал на стекольном заводе по другую сторону Босфора и проводил дома каждый второй уик-энд.

Однажды я приехал домой на выходные, хотя обычно во время занятий в пансионе мне было некогда навещать родных. Ночью сильно похолодало ( тогда как раз наступила зима ), и я проснулся под утро, потому что замерз. У нас не было центрального отопления, как и в большинстве стамбульских домов, за то почти в каждой комнате имелись камины. Я жил в двухкомнатном помещении и ночевал в маленькой спальне, примыкающей к комнате побольше, где были диван, стол, книжные полки и железная печка, которая топилась дровами. Я не любил спать рядом с печкой и обычно закрывал дверь в соседнюю комнату. У нас было принято с наступлением лета вычищать печи и оставлять те из них, что были потяжелее, на месте, прикрывая их какой-нибудь плотной материей, а трубы снимать, чистить, смазывать и убирать на хранение. Я был в доме один, а печь еще не подготовили к зиме, поэтому днем я спустился в кладовую, чтобы взять трубы. По дороге мне встретилась тетя Эмина и сказала:

- Как жаль, что моего мужа нет! У нас так холодно, и дети мерзнут.

- Если бы он приехал, он и нам собрал бы печку.

- Если хотите, я вам соберу, - ответил я.

- Правда? - откликнулась она. - Тогда я почищу наши трубы и все подготовлю, а ты приходи ближе к вечеру.

- Ладно, - сказал я и под вечер пришел к ней в дом, чтобы сделать обещанное. У них была маленькая печка, которая легко разбиралась, и поэтому ее тоже хранили в кладовой. Сильный человек вполне мог принести ее оттуда без посторонней помощи. Я притащил печку наверх, в большую комнату, смежную со спальнями, - зимой она заменяла жильцам гостиную, которая находилась на первом этаже, - и начал устанавливать трубы. Они крепились к потолку специальными скобами и шли по всей комнате к дыре в углу, откуда выходила на крышу обычная труба. Потолок был высокий - по меньшей мере двенадцать футов, - и я взял кухонный стол, поставил на него стул и залез на всю эту конструкцию. Секции труб были длиной в три фута; я соединял их и привинчивал скобы через каждые шесть футов, так что мне все время приходилось передвигать стол и стул с места на место.

Я стоял на стуле, а она придерживала его, чтобы я не упал, хотя это было совсем необязательно. Вдруг она сказала:

- Мурат, у тебя ширинка расстегнута.

Я покраснел от стыда, хотя был уверен, что моя ширинка застегнута на все пуговицы (тогда молний на штанах еще не делали). И даже если бы она расстегнулась, зачем женщине делать подобные замечания? Я не знал, как себя вести, и потому промолчал. Тогда она повторила:

- Ты что, не слышал? У тебя ширинка расстегнута.

Дальше молчать было уже нельзя, и я ответил:

- Ничего. Потом застегну. - Я как раз укреплял очередную трубу.

- Если хочешь, я сделаю это за тебя, - предложила она.

- Нет-нет, - воскликнул я. - Лучше я сам!

Но она уже потянулась ко мне. Ее слов хватило, чтобы вызвать у меня соответствующую реакцию . Я втянул живот, надеясь, что тетя Эмина ничего не заметит. Но она уже добралась до моей ширинки и расстегнула пуговицы. Потом взяла мой половой орган и потянула меня вниз. Падая, я рухнул на нее сверху и тут же почувствовал, что уже проник в нее, и как только это случилось и у меня произошло семяизвержение, кусок трубы, который я пытался укрепить, свалился с потолка и стукнул меня по голове. Не знаю, сколько прошло времени. Об этом можно судить только по одной детали: не успела труба упасть с потолка, как я уже достиг финальной стадии полового акта!

Я поднялся на ноги, переполненный стыдом, раскаянием и досадой. Но, как покорный щенок, проглотил свои чувства. Я просто взял трубу и полез обратно на стол. Наступила мертвая тишина, которая продолжалась, наверное, с полминуты. Потом тетя Эмина сказала:

- Что ты делаешь?

- Простите, - сказал я. - Закрепляю трубу.

- Ты все еще думаешь о трубе? - спросила она. Я не ответил, но она велела мне слезть и вновь потянула на пол.

- Вы лучше меня не трогайте, - сказал я. - Я ничего такого не хотел. Я не хочу с вами так поступать.

Она спросила, почему же.

- Разве я тебе не нравлюсь?

Я ответил , что она мне нравится, но она же тетя Эмина!

- Забудь об этом, - заявила она. - Теперь ты мужчина. Тебе не надо никому ни о чем рассказывать. Ты можешь приходить ко мне время от времени, и мы будем развлекаться вместе.

Потом она скомандовала : «Идем», - и повела меня в спальню.

- Детей в доме нет, - она отправила их поиграть в другой дом, находящийся в нескольких кварталах от нашего, - и в комнате тепло: видишь , я насыпала углей в мангал. Ложись в постель. Я заперла все двери.

Я попал в странное положение: меня словно заставляли принять участие в каком - то заговоре. Не могу сказать, что я чувствовал удовольствие или что-нибудь подобное. Все это напоминало сон. Прежде у меня бывали эротические сны, и там происходило примерно то же самое. Но теперь со мной был живой человек, и притом довольно близкий.

Как бы там ни было, она увлекла меня в натопленную спальню, где кипел на углях большой чайник. От него приятно пахло. Она сняла с меня всю одежду, как скорлупу с яйца, и уложила меня в постель. Потом неторопливо разделась сама. Она была очень красивая женщина - немного склонная к полноте, но хорошо сложенная, с ладной, пропорциональной фигурой, и к тому же весьма решительная. Раздевшись, она легла рядом со мной и принялась меня ласкать. Она направляла мои руки, мой язык, мою грудь, все мое тело - словом, обучала меня, а я послушно подчинялся ей. Она переворачивала меня снова и снова - уже не помню, сколько раз подряд, - и изучила каждый дюйм моего тела. Потом она начала издавать странные звуки и очень мягко притянула меня к себе, потихоньку помогая мне легкими движениями. На этот раз мы могли бы прийти к завершению одновременно, но , к несчастью, в какой-то момент мне показалось, что она не то умирает, не то теряет сознание. Она была в полуобморочном состоянии, и я остановился. Все закончилось, я вышел из нее и стал похлопывать ее по щеке , приговаривая:

- Тетушка Эмина, тетушка Эмина, что с вами? Очнитесь!

Она открыла глаза и дала мне сильнейшую оплеуху.

- Оставь меня в покое . Ничего не случилось. Я просто наслаждаюсь. А ты ничего не понимаешь!

Я извинился, лег на спину и замолчал. Через некоторое время она повернулась ко мне и снова стала очень нежно, очень сочувственно ласкать меня и говорить, что она не хотела меня обидеть и что ей ужасно жаль, но тут ничего не поделаешь: мужчины устроены иначе, чем женщины. Мужчинам тоже нравится секс, но они не способны по-настоящему глубоко забыться, как порой бывает с женщинами, и я должен к этому привыкнуть. Я сказал:

- Хорошо. Лишь бы я вам ничем не навредил.

- Нет, - ответила она, - ты мне ничем не навредил. Наоборот, у тебя все получается очень неплохо. - Потом она налила мне чаю и стала рассказывать о своем муже, о жизни и обо всем прочем. Она призналась, что наблюдала, как я расту, и уже давно ждала этого момента, а иногда даже испытывала экстаз от одних мыслей обо мне. Я не понял , что она имеет в виду. Мы лежали бок о бок, лишь слегка трогая и поглаживая друг друга; постепенно наступил новый прилив чувства, и мы снова занялись любовью - очень медленно, очень нежно. Позже, когда я побывал с женщинами столько раз, сколько волос у меня на голове, - чаще всего эти встречи происходили, когда мне было от семнадцати до двадцати лет, - я все еще вспоминал ее как одну из лучших женщин на свете. Вступив с ней в настоящую близость, вы могли позволить ей что угодно и простить что угодно. Она была такой пылкой и так великолепно владела искусством любви, что я признавал за ней право на полную свободу действий.

В тот день, до заката солнца, мы с нею соединились семь раз. На следующий уик-энд она снова предложила провести вместе целый вечер. Кроме того, давая понять, что мы не ограничены одними выходными, она попросила меня навещать ее, если я окажусь дома в будни. Я согласился. В течение года мы встречались так часто и регулярно, как только могли. У меня не было других женщин. Вся моя половая жизнь была сосредоточена на ней. После этого, в следующие два года, я «ходил по рукам». Я поздно приобрел первый сексуальный опыт, но это не помешало мне развить большую сексуальную активность. Тетя Эмина научила меня сексу. Поскольку я был не робкого десятка и всегда умел быть агрессивным и напористым, те же качества стали проявляться и в моей половой жизни. Я был прямым и открытым юношей. Мое окружение, общество, в котором я вращался, благоприятствовали укреплению этих черт. Меня редко отвергали, и в эти три года, в возрасте от семнадцати до двадцати, я вел необычайно активную половую жизнь.

Женщина была для меня не более чем самкой, сотворенной только ради половых отношений, как бы она ни притворялась, что создана для чего-то другого. Образ женщины в моем сознании состоял из двух ног и расплывчатого пятна между ними. Больше ничего не было. Выше пояса зияла пустота. Вот чему научила меня жизнь. Я понял, что если использовать правильный подход, ни одна женщина на свете перед тобой не устоит.

Поверни ручку - и дверь откроется. Этот урок я почерпнул из жизни. И я был счастлив, как животное. Я напоминал жеребца, который вырвался из загона и резвится на свободе, не зная, что он бежит прямо к тому месту, где его поджидает волк. Тот, кто любит своего жеребенка, держит его на привязи.

В течение года я общался только с одной женщиной, а потом в течение еще двух лет - с ней и со многими другими, и от этих совершенно новых впечатлений у меня голова пошла кругом. Мои друзья считали меня героем. Все восхищались мною и завидовали мне, а для школьника это кое-что значит.

Наш лицей находился между Тюнель и Таксим-сквер, а Таксим-сквер для Стамбула - то же самое, что Елисейские Поля для Парижа: именно сюда люди выходят по вечерам подышать воздухом. Между лицеем и этой улицей тянется длинный бульвар, обсаженный деревьями, и иногда - особенно воскресными вечерами, когда все возвращались на занятия после уикэнда, - мы забирались на высокую железную ограду вокруг нашего двора и смотрели на Таксим-сквер. С высоты вся улица была прекрасно видна, и хотя в обычные дни нам запрещалось залезать на ограду, по воскресеньям на ней рассаживались чуть ли не все ученики Галатасарайского лицея. Мы смотрели на улицу, наблюдая за тем, как проходят друг мимо друга мужчины и женщины, и пытались услышать, какими репликами обмениваются гуляющие. Особенно пристальное наблюдение велось за красивыми женщинами. Мы следили за тем, как реагируют на них идущие навстречу мужчины, выражают ли они свое восхищение жестами или говорят что-нибудь, а если говорят, то как отвечают им эти красавицы. Это было очень увлекательное занятие, и к тому же оно позволяло многому научиться.

Когда я приобрел свою сомнительную славу, мои однокашники стали внимательно следить с ограды за тем, как я возвращаюсь в лицей: они ждали, что я сделаю, если мне попадется по дороге красивая женщина. Они говорили: «Вон идет Мурат. Посмотрим, как он будет действовать». Если я возвращался по этой улице и встречал привлекательную женщину, я не ухмылялся ей вслед, как делали почти все мужчины, а останавливался, смотрел на нее и улыбался. Обычно она улыбалась в ответ, и тогда я завязывал с ней разговор. Порой все шло так гладко, что через некоторое время я уже спрашивал: «Не прогуляетесь ли вы со мной? Как насчет чашечки чаю?» Поскольку в этом районе было множество прекрасных кафе, мы садились пить чай за какой-нибудь уютный столик из тех, что стояли прямо на улице под навесами и зонтиками, а наблюдатели из лицея восклицали: «Смотри-ка, опять этот пройдоха ее охмурил!» Все это стало для меня привычным. Вот как я изменился.

Такую жизнь я вел целых три года, а поскольку, кроме женщин, у меня было много других увлечений, требующих огромной отдачи, мне до сих пор непонятно, как я вообще остался жив.

Я уже говорил раньше, что лошади всегда играли важную роль в моей жизни, и в течение всего периода, о котором идет речь, тренер Стамбульского клуба верховой езды мосье Татон учил меня своему искусству.

Меня включили в состав сборной команды Турции, которой предстояло отправиться на Олимпийские игры в Берлин. Это были мои первые международные состязания, и благодаря им я узнал кое-что новое о турецком национализме. Я ездил на Олимпиаду в 1936 году, а также на международные соревнования в 1937 и 1938 годах и победил на всех скачках, в которых принимал участие, но турецкие власти держали в секрете мою национальность. По всей стране сообщалось, что победил «турецкий спортсмен». Только в европейских газетах называли мое имя.

Дело в том, что из семи наездников турецкой команды четверо были кавказцами, и когда кавказским спортсменам предложили поменять фамилии на турецкие, согласились все, кроме меня. Я категорически отказался. Я не был турком, и моя неуступчивость помешала мне сделать спортивную карьеру. Да и вообще, дух национализма отравил всю мою жизнь в спорте, так как подобных случаев было много. После Олимпиады в Берлине польская команда наездников пригласила всю турецкую команду в Варшаву на товарищеские соревнования. Я тоже поехал в Варшаву и взял первый приз; несколько польских иммигрантов - кавказцев хотели навестить меня, но их не пустили в гостиницу. Потом мне объяснили, что если бы я увиделся с соотечественниками, все догадались бы, что это неспроста, а если бы они заговорили со мной на своем родном языке и я стал бы им отвечать, все тут же поняли бы, что я кавказец, а никакой не турок. Меня очень расстроила эта история, и я даже хотел выйти из сборной.

Благодаря участию в конноспортивных состязаниях я поддерживал связи с европейскими любителями лошадей, и во всех аристократических кругах Европы, где ценился этот вид спорта, меня принимали с распростертыми объятиями. Я стал любимцем многих заядлых «лошадников», и в ту пору передо мной открылись возможности, которых не могли бы обеспечить никакие капиталы. Если бы я захотел, французы, немцы или итальянцы тут же включили бы меня в состав любой из своих сборных, но мне не хотелось становиться гражданином одной из этих стран, и я остался в Турции. Впрочем, моя спортивная карьера все равно вскоре оборвалась из-за несчастного случая, происшедшего в 1938 году на Олимпийских играх в Риме. Во время соревнований по барьерному бегу я вместе с лошадью упал в ров. Лошадь придавила меня сверху, и я навсегда выбыл из спортивных состязаний. В 1936 году я победил на скачках с препятствиями в Берлине, но вершиной моей карьеры стали соревнования 1937 года в Вене, так как на них я поставил мировой рекорд, взяв барьер высотой в два метра двенадцать сантиметров и превзойдя выдающегося мастера верховой езды - капитана Кастильяни из итальянской сборной. После моей победы Кастильяни сказал, что будет ждать нашей встречи в Риме на следующий год и тогда вернет себе первенство. Когда же мы встретились в Риме на тех самых состязаниях, которые оказались для меня роковыми, он взял лишь высоту в два метра восемь сантиметров, а я повторил свое прошлогоднее достижение. Спустя год после несчастного случая, когда я уже покинул большой спорт, он все-таки побил мой рекорд. Когда я победил Кастильяни, у меня была великолепная лошадь кавказской породы. Эта горная лошадь стоила двадцать пять тысяч турецких лир, что было очень высокой ценой для того времени, а ее выездкой занимался я сам. Конечно, у Кастильяни была лошадь похуже.

Когда я приехал в Рим, мое имя было более или менее известно в международных спортивных кругах и я по-прежнему раздражал турецких националистов своей несговорчивостью. В нашу сборную входил только один офицер турецкой армии, курд из Курдистана, а остальные шестеро наездников были кавказцами, и все они приняли предложение турецких властей о перемене имени, чтобы спасти свое спортивное будущее. Даже если бы со мной не произошло несчастного случая, меня, наверное, рано или поздно исключили бы из сборной. Не знаю, как все сложилось бы, но пока я оставался в команде, начальству приходилось мириться с моим упрямством.

На международных соревнованиях не разрешается водить лошадь по полю перед скачками. Но чаще всего вам разрешают сделать это и неторопливо, на длинном поводу провести лошадь по всей дистанции. Когда вы гуляете с лошадью по полю, которое ей совершенно незнакомо, она понемногу запоминает все препятствия. Обычно маршрут бывает довольно запутанным, а барьеры нумеруются не по порядку. На первом барьере может стоять цифра « 7 », а на втором - « 1 », но это делается специально, чтобы усложнить задачу, стоящую перед лошадью и наездником. Если наездник пытается следить за номерами, то он обязательно проиграет. Лучше всего попытаться запомнить расположение барьеров и начертить в уме путь, который нужно проделать.

Я запомнил путь, но мне не удалось взять препятствие, состоящее из рва и барьера. Ров был шириной в двадцать семь футов, а барьер стоял перед ним. Чтобы взять такое препятствие, лошадь должна совершить прыжок длиной в тридцать футов, что довольно трудно, однако вполне возможно. Когда я направил своего коня к барьеру и мы перелетели через него, конь увидел ров с другой стороны и перестроился , чтобы удлинить прыжок. Он вытянул передние ноги и резко поднял голову. Поскольку я держал свою голову неправильно, он ударил меня по носу, и я на какой-то миг потерял сознание. В результате я откинулся назад, дернув за собой коня, потому что поводья уже были слегка натянуты перед прыжком. Из-за этого бессознательного рывка конь перевернулся в воздухе, и когда я упал в бетонный ров за барьером, он рухнул на меня - прямо мне на живот. Мой живот «лопнул». Из того, что произошло потом, я помню только, как поднялся и вскочил обратно в седло. Выпрямившись, я увидел, что мой левый сапог полон крови и она уже переливается через край. Я не мог понять, откуда взялась кровь. На самом деле мои бриджи тоже были полны крови , потому что на животе была открытая рана и только пояс не давал моим кишкам вывалиться наружу. Чудо, что внутренняя оболочка моей брюшной полости не разорвалась и не отделилась от кишок.

Позже мне рассказали, что я закончил дистанцию, отсалютовал публике и упал. Служители бросились ко мне и, увидев, в каком я состоянии, быстро образовали около меня большой свободный круг, чтобы не подпускать посторонних. Они решили, что я мертв. На всякий случай была вызвана карета скорой помощи, и меня отвезли в больницу. Там и выяснилось, какую серьезную рану нанесла мне упавшая сверху лошадь. То, что я закончил скачки после такого падения и с такой дырой в животе, причем взял все препятствия в правильном порядке, казалось попросту невероятным. Конечно, я набрал очень немного очков, но судьи зафиксировали, что весь маршрут пройден без ошибок, и я не был снят с дистанции до самого конца.

В Риме меня зашили, и пока я поправлялся в больнице, вся эта история получила широкую огласку. Публика была восхищена, и мне стали воздавать прямо-таки царские почести. Даже Муссолини и Гитлер прислали мне цветы, но моя спортивная карьера оборвалась раз и навсегда. После этого я еще мог ездить верхом и принимать участие в состязаниях, но мне уже не хватало сил на подготовку, необходимую для того, чтобы привести себя и лошадь в надлежащую спортивную форму. Я и сейчас временами жалею о том, что тогда потерял.

Зухаль

В середине мая 1938 года я закончил Галатасарайский лицей и получил стипендию, дающую мне право на продолжение обучения во Франции. Я должен был отправиться в Анкару и уладить кое-какие формальности в Министерстве образования, Министерстве внутренних дел и Министерстве иностранных дел, получить там паспорт и разрешение покинуть Турцию. Я побывал в Анкаре, сделал все необходимое и вернулся в Стамбул поездом.

В те годы поезд был самым удобным средством передвижения. Автобусное сообщение было развито не так хорошо, как в наши дни, а самолетам отдавали предпочтение только бизнесмены, которые дорожили своим временем, да иностранные дипломаты. Поезда пользовались большой популярностью, и на них ездили даже турецкие правители и государственные чиновники . Поэтому я отправился в Анкару поездом и уже возвращался обратно, когда произошло событие, полностью изменившее мою жизнь и мое прежнее отношение к женщинам.

Поезд из Анкары выходит к Мраморному морю близ устья Босфора и прибывает на железнодорожный вокзал, который называется Хайдар-паша. Здесь пассажиры садятся на паром, чтобы переправиться в местечко Кёпрю на стамбульском берегу, а оттуда разъезжаются по домам на трамваях и такси.

Я прибыл на вокзал Хайдар-паша в восемь часов утра, проведя ночь в поезде и успев по дороге развлечься очередной любовной интрижкой - тогда это было для меня обычным делом. Перебравшись на паром, я нашел там уютный уголок и развалился на сиденье. Я был вполне доволен жизнью, и это наверняка было написано на моем лице. Лениво размышляя о том о сем, любуясь пейзажем и наслаждаясь прекрасным деньком, я вдруг заметил , что место напротив меня заняла какая-о женщина. От нечего делать я стал наблюдать за ней. Она держалась с большим достоинством и была одета консервативно, но элегантно; на вид я дал бы ей лет сорок с лишним. У нее были черные волосы, светлая кожа и выразительные темные глаза. Нельзя было не восхититься этой образцовой представительницей прекрасного пола. Когда я впервые обратил на нее внимание, она сидела с раскрытой сумочкой и что-то пристально разглядывала, словно проверяя свою косметику. В те дни дамские сумочки часто имели зеркальце на внутренней стороне клапана, и я сообразил, что она смотрится в такое зеркальце.

Время от времени я украдкой кидал на нее взгляд; не то чтобы я питал какие-то хищные намерения, но она, похоже, слишком часто посматривала на меня и слишком долго держала сумочку открытой. Я заметил, что, поглядевшись в зеркальце, она украдкой переводит взор на меня, и мне стало совершенно ясно, что я ее чем-то заинтересовал. Я задумался, чем может быть вызван такой интерес, а поскольку при своем тогдашнем образе жизни я был очень невысокого мнения о женщинах, у меня возникла мысль, что я интересую ее как потенциальный любовник. Подобное бывало со мной настолько часто, что отнюдь не могло меня удивить.

Я считал то, что случилось со мной по инициативе тетушки Эмины, скорее невезением, чем наоборот, так как по натуре мне не слишком подходил тот образ жизни, который стал вести благодаря ей. Во мне есть романтическая жилка, и я предпочел бы, чтобы моя сексуальная активность пробудилась раньше: тогда я мог бы привыкать к отношениям полов постепенно и у меня было бы время обдумать, что к чему. Я с удовольствием поухаживал бы за девочками в нежном возрасте, пережил бы романтическую влюбленность в дочку какого-нибудь соседа и писал бы трогательные, наивные любовные послания, какие пишут подростки. Это больше отвечало бы моему характеру. Я считал, что мое «изнасилование» пошло мне во вред и придало всей моей дальнейшей жизни нежелательное направление. И лишь гораздо, гораздо позже я понял , что эти три сумбурных года, за которые я познал столько женщин, не прошли напрасно. Само провидение повлияло на мою судьбу, одарив меня этим опытом, чтобы потом мое духовное развитие смогло приобрести новое измерение.

Внезапно я заметил, что изучающая меня дама делает пометки в записной книжечке, которую она достала из своей сумочки, и что выражение ее лица, когда она на меня смотрит, очень серьезно. Теперь мне стало ясно, что ее не заботит собственная внешность, поскольку она ни разу не дотронулась карандашиком до губ и не попудрила носа. Так как сумочка у нее бы ла довольно большая , я не мог видеть точно, чем она занимается под прикрытием клапана. Несмотря на все свое тогдашнее легкомыслие, я не мог не почувствовать к ней невольного уважения. Но вскоре я задумался о чем-то другом, и эти мысли прогнали любопытство, вызванное странным поведением незнако мой дамы.

Я собирался ехать во Францию, чтобы продолжать там свое обучение, и перед отъездом мне надо было уладить множество разных дел. Шел 1938 год, и все кругом толковали о политических конфликтах в Европе и о надвигающейся войне. Хотя после Первой мировой между Германией и ее противниками были заключены мирные договоры, Гитлер нарушал их один за другим. В воздухе чувствовалась напряженность, а среди немецкой молодежи, ставшей вдруг на удивление злопамятной, зрела решимость отомстить за поражение. Я знал, что еду в Европу отнюдь не в самый розовый период человеческой истории. Погрузившись в размышления о том, что мне предстояло, я на время забыл о загадочной незнакомке, и вдруг оказалось, что мы уже прибыли в Кёпрю. Я перекинул через руку свой плащ , взял портфель и приготовился выйти на пристань.

Надо сказать, что в ту пору друзья считали меня настоящим щеголем, и поскольку многие из моих подруг были светскими женщинами, посещавшими различные престижные клубы в самом Стамбуле и его окрестностях, я всегда следил за своим костюмом. Это вошло у меня в привычку. Таким образом, дама, которая сидела напротив меня на пароме, видела перед собой очень тщательно и со вкусом одетого юношу, уверенного в себе и чрезвычайно самодовольного.

Первым делом я хотел зайти в лицей и забрать из своей комнаты кое-какие вещи. Кроме того, мне надо было заглянуть к директору, чтобы узнать, не осталось ли у него документов, которые я должен был взять с собой или подписать, а потом я думал попрощаться со старыми друзьями и, возможно, задержаться в Стамбуле на несколько дней, чтобы навести в делах окончательный порядок. Я знал, что наш стамбульский дом сейчас пустует. Мать была в Чорлу, прочие родственники тоже разъехались кто куда. За домом постоянно присматривала одна пожилая супружеская чета, и он всегда был готов к приему гостей. В Стамбул часто приезжали кавказцы из иммигрантских селений - как правило, они закупали продукты к грядущей свадьбе или какому-нибудь другому торжественному событию. Все они рассчитывали на то, что смогут переночевать в нашем доме, и поэтому заранее никогда нельзя было угадать, кого там встретишь и кто нагрянет завтра. Я мог сразу поехать домой, где обо мне позаботились бы люди, присматривающие за хозяйством, и слуга, но мог остановиться и в лицее, так как старшеклассники жили в отдельных комнатах и уже не ночевали в общей спальне. Эти комнаты были очень уютными, и вдобавок в нашем распоряжении всегда была прислуга.

Я сошел на пристань, еще не решив, куда мне направиться. Я знал, что занятия в лицее кончились, хотя кое-кто еще сдает экзамены и многие ученики не успели разъехаться на летние каникулы. Шагая по улице и высматривая такси или трамвай, которые подвезли бы меня к лицею, я вдруг услыхал за своей спиной голос:

- Будьте добры, подождите минутку! Я обернулся и увидел, что меня догоняет моя недавняя спутница.

- Простите, что беспокою вас, - сказала она очень серьезно и вежливо, - но вы, случайно, не сын Мехмет-бея Ягана?

Я сказал, что сын, и тогда она заговорила со мной по-черкесски, но на таком диалекте, на котором я не мог вести беседу. Она говорила на языке убыхов. Моего знания убыхского языка хватило лишь на то, чтобы спросить ее, знает ли она абхазский, и она ответила: «К сожалению, нет», так что мы перешли обратно на турецкий. Услышав, что она моя соотечественница, я сразу же стал вести себя так, как подобает благородному кавказцу в обществе дамы, а это совсем особый стиль.

Она выглядела слегка озабоченной и сказала :

- Не знаю, правильно ли я поступаю, - во всяком случае, я определенно иду против воли некоторых людей, имеющих если и не прямое, то более близкое отношение к тому, что я хотела бы с вами обсудить. Однако на пароме, заметив вас, я подумала, что вы наверняка Мурат, и проверила, похожи ли вы на фотографию Мурата Ягана, которая лежит у меня в сумочке. Потом я подумала: а почему бы не рассказать ему всю историю? Почему я должна молчать? И вот теперь я решилась заговорить с вами и собираюсь просить у вас не только прощения и снисхождения, но и помощи в одном деле, хотя то, о чем я расскажу, и не имеет ко мне прямого касательства. Это дело другой семьи, дело абсолютно частного характера, но я очень, очень близка к членам этой семьи и к тому же прихожусь женой одному из их дальних родственников. Вот почему я принимаю такое участие в их делах и вот почему я взяла на себя смелость заговорить с вами. Я хотела бы узнать ваше мнение: если вы не одобряете моего поступка, то нам лучше будет обо всем забыть и никому не рассказывать о нашей встрече. Но сначала я должна объяснить вам, о чем идет речь, чтобы вы могли принять решение.

- Возможно, - продолжала она, - все остальные, кого это касается, уже пришли к тому же выводу, что и я, и одобрили бы мои действия, если бы я могла с ними связаться . Но сейчас я не могу этого сделать. Мы знаем все о вас и о вашей жизни. Знаем , что вы получили стипендию и только что вернулись из Анкары, где улаживали необходимые формальности перед отъездом во Францию. Мы знаем о вас каждую мелочь и знаем, какую жизнь вы ведете. Нам известно, как вы заняты и как далеки от вещей, о которых я собираюсь говорить, однако мы знаем и то, из какой вы семьи, знаем ваших родителей. Мы понимаем, что у вас в жизни сейчас переходный период, но, несмотря на ваш возраст, считаем вас личностью, способной серьезно повлиять на судьбу нашего народа. Потому-то я и хочу поговорить с вами, но не здесь, - добавила она. - Вы не откажетесь прийти ко мне в пять часов и поужинать со мной?

Без малейшего промедления я дал согласие.

- Большое спасибо, - сказал я .- Приду обязательно.

- Вы соглашаетесь без всяких вопросов? - удивилась она.

- А чего вы ждали ? - ответил я. - Вы женщина, к тому же кавказка. Я и не должен вас расспрашивать.

На этом мы расстались и пошли каждый своей дорогой. Я решил отправиться в лицей. Войдя к себе в комнату, я прилег на кровать - не потому, что устал, а лишь затем, чтобы собраться с мыслями. Несмотря на бессонную ночь в поезде, я не чувствовал никакой усталости - приятное дорожное развлечение лишь придало мне сил. Слова незнакомой дамы чрезвычайно заинтриговали меня. Мое любопытство было возбуждено, и я с огромным нетерпением ждал вечера. Нетрудно представить себе, в каком состоянии духа я находился. Все было окутано тайной, и я мог сделать только одно предположение: что это как-то связано с моей семьей и является отзвуком какой-то давней истории, происшедшей с моими старшими родственниками, может быть, даже с отцом. По-видимому, из-за старых событий у этих людей возникли сложности; а поскольку им было известно, что я скоро покину Турцию, они обратились ко мне, опасаясь, как бы я не уехал до того, как их проблемы будут разрешены. Возможно, они собирались предъявить мне какие-то претензии или попросить помощи, которую я как наследник отца должен был им оказать. Но в одном я был уверен твердо: во всем этом нет ничего незаконного. Понял я и то, что мое первое подозрение было необоснованным и интерес, проявленный ко мне незнакомкой, не имеет ничего общего с амурными делами.

Я немного вздремнул и решил пропустить обед, чтобы отдать должное тому ужину, каким обычно потчуют гостей кавказские женщины, и не оскорбить свою хозяйку отсутствием аппетита. Несмотря на то, что наша беседа обещала быть чисто деловой, я очень тщательно побрился, и уделил особое внимание своей одежде. Я позаботился о том, чтобы мои сорочка и галстук как можно лучше гармонировали с костюмом, и прежде чем выйти из дому, как следует изучил свое отражение в зеркале. Дом, где меня ждали, находился недалеко от лицея, по эту же сторону пролива, и дверь мне открыла прислуга - пожилая кавказка, одетая в национальном стиле. Она выглядела так, как обычно выглядят люди, состоящие в услужении у богатых семей. Эта женщина поприветствовала меня в соответствии с нашими традициями, то есть как человека весьма знатного происхождения, а потом пригласила в гостиную.

Хозяйка не заставила себя долго ждать: она вошла следом за мной и приветливо поздоровалась. Ее красота и умение держаться снова заставили меня подумать о том, какая это незаурядная личность. Но на ее лице была написана печаль, которой я не заметил утром. Когда все церемонии были завершены, она сказала мне:

- Я связалась с семьей, о которой вам говорила, и выяснила, что у них нет возражений. Они одобрили мое решение, так что теперь все в курсе дела. - Она пригласила меня сесть, а затем продолжала:

- Вы помните Омар-бея, ветеринара, - того, что служил в армии?

- Да, помню, - ответил я. - У него был большой дом, целая усадьба, на берегу Босфора, в Бебеке. Когда я учился в школе, я иногда гостил у него по выходным, если в нашем стамбульском доме никого не было. Он был добрым другом моего отца, да и вообще это человек известный. Я прекрасно его помню. Он часто приглашал меня к себе.

Ресмийе-ханым, моя хозяйка, согласно кивнула.

Когда вы в последний раз приезжали к нему в гости, вам было четырнадцать, - сказала она. - В то лето Омар-бей умер, и его семья переселилась обратно в родной город.

- Да-да, верно, - сказал я. - Мне было четырнадцать.

- Помните ли вы, что иногда у него в доме бывали другие дети из кавказских семей, которые учились в стамбульских школах и тоже приезжали туда на выходные?

- Да, - сказал я, - там были дети из других пансионов.

- А помните ли вы, - продолжала моя хозяйка, - одну девочку, дочь сестры Омар-бея? Ее звали Зухаль, и она была примерно вашей ровесницей.

- Как она поживает? - спросил я. - Мы с ней очень дружили.

Ресмийе-ханым вздохнула и ответила:

- Именно о ней я и хотела с вами поговорить. - Когда она это сказала, меня вдруг охватила странная грусть. Я понял, что с этой девочкой что-то случилось - возможно, она даже умерла, но все еще не понимал, какое отношение это имеет ко мне.

- Продолжайте, сказал я. Я вас внимательно слушаю.

- Мне трудно подобрать нужные слова, сказала моя собеседница. Несколько месяцев назад мы узнали, что Зухаль тоже находится в этом городе. Когда вы с ней встречались, она училась в лицее Чамлыджа, но после смерти ее дяди вся семья вернулась в Бандырму, и Зухаль продолжала свое обучение там. Тогда никто из нас не знал, что она питает к вам романтические чувства. Она никому об этом не рассказывала. Однако недавно она заболела и стала чахнуть день ото дня, пока все не заметили, что хворь ее уже не отпускает. Ей поставили диагноз - туберкулез, а теперь мы узнали, что она при смерти. Ее семья сняла дом неподалеку отсюда, и сейчас с девушкой живет ее мать и прислуга, которая помогает по хозяйству. Отец умер несколько лет назад. - Она сделала паузу, а затем продолжала: - Мы подумали, что если бы вы ее навестили, это пошло бы ей на пользу.

Я был потрясен и глубоко опечален ее рассказом.

- Почему она не дала мне знать о том, что с ней случилось? - спросил я у Ресмийе-ханым. Она посмотрела на меня испытующе.

- Эта девушка воспитана в кавказских традициях, и вы казались ей совершенно неприступным. Мы знали во всех подробностях, какую жизнь вы ведете. Нам было известно, что вы стали прекрасным наездником и добились больших успехов в спорте, и мы были убеждены, что вы достаточно черствый и испорченный молодой человек. Пусть так - но ради милосердия мы просим вас повидаться с ней и сыграть роль, потерпеть несколько дней, чтобы она могла отправиться в иной мир с облегченным сердцем. Если вы готовы на это, я позвоню, и мы нанесём ей визит. Зухаль я пока ни о чем не говорила.

Я посмотрел на эту женщину, которая просила меня о таком необычном одолжении, и спокойно ответил ей:

- Я не виню вас за то, что вы так ко мне относитесь. Вы сказали, что знаете, какую легкомысленную жизнь я веду, и с вашей стороны было совершенно естественно считать, что я проявлю бессердечие и отвечу вам отказом. Разве можно было вообразить что-нибудь другое? Утром вы сказали, что, по вашему мнению, в моей жизни сейчас переходный период, но вы решили обратиться ко мне, потому что знаете, из какой я семьи. Я не знаю, годится ли для меня тот образ жизни, который я веду, или нет. Но, во всяком случае, я не сам так распорядился своей судьбой, и вам не стоило пускаться в такие долгие объяснения, чтобы попросить моей помощи. Если ее семья передумает и не захочет, чтобы я приходил к ней, я все равно приду. Если даже вы все решите, что мне лучше не показываться ей на глаза, я не стану вас слушать. Вы здесь уже ни при чем. Теперь это касается только ее и меня, и я обязательно пойду к ней. Ресмийе - ханым поднялась с места.

- Прекрасно, - сказала она. - Тогда я позвоню ее матери и сообщу ей, что вы узнали, что Зухаль находится здесь, в Стамбуле, и тяжело больна. Я скажу, что вы хотите ее навестить. Самой девушке ни к чему знать, что мы с вами встретились на пароме и что все это было подстроено.

Я тоже встал.

- Если вы думаете, что я пойду к ней только благодаря вам, то вы глубоко ошибаетесь, - сказал я. - Правда в том, что я лишь теперь узнал о ее болезни. Все ваши расчеты и планы больше не имеют отношения к делу. Я не собираюсь навещать Зухаль по вашей просьбе и играть какую-то роль - нет, я собираюсь навестить свою больную подругу детства и после этой встречи сам буду решать, как вести себя дальше.

Моя хозяйка слегка улыбнулась.

- Что ж, - сказала она, - по-моему, вам нетрудно будет наладить с этой девушкой правильные отношения. Как только вы войдете к ней в комнату, вам все станет ясно. Вам не придется думать, как завязать разговор, и говорить обиняками. Вы сможете быть откровенным, а это самое подходящее в данной ситуации. - Она заметила вопрос в моих глазах и пояснила:

- На стенах ее комнаты висят все ваши фотографии, которые ей удалось собрать: она вырезала их из газет и журналов, искала, где только могла. Не думаю, что она снимет их, когда узнает, что вы собираетесь к ней прийти. Вы сразу поймете, как она к вам относится.

Эти ее слова разбудили в моей душе противоречивые чувства. Слишком уж неожиданно было то, что она мне рассказала.

- Она знает, что ей недолго осталось жить? - спросил я. - Разве это можно определить наверняка? Ведь врачи тоже иногда ошибаются.

Ресмийе - ханым грустно пожала плечами.

- Мне сложно об этом судить, - ответила она. - Те , кто ее лечит, говорят, что ей осталась неделя, а то и вовсе четыре - пять дней. В это трудно поверить, потому что иногда она кажется на удивление здоровой. По утрам она садится в постели, расчесывает волосы и вплетает в них красную ленту. На щеках у нее появляется румянец, а губы ярко алеют, но ближе к вечеру она начинает жаловаться на усталость, и вокруг ее глаз собираются тени. Заранее никогда нельзя угадать, как она будет себя чувствовать, но по ее виду ни за что не скажешь, что ее дни сочтены. Однако так говорят врачи.

Нам объявили, что ужин подан, и мы сели за стол, но я ел, не замечая вкуса блюд, так как мысли мои были далеко. За ужином к нам присоединился муж Ресмийе-ханым, который вернулся с работы примерно через полчаса после моего прихода. Он тоже был кавказцем - я знал его семью, хотя самого его никогда раньше не видел. Занимался он в основном организацией сбыта фруктов, которые выращивали стамбульские садоводы. Это был приятный, очень представительный и уверенный в себе человек. За столом моя хозяйка не обронила ни слова. Она просто сидела и ела молча. После ужина мы с ней вместе пошли в дом, где семья Зухаль снимала квартиру. Перед этим Ресмийе-ханым позвонила туда, чтобы предупредить о нашем приходе.

Когда мы добрались до места, дверь нам открыла сама мать девушки; за ее спиной стояла служанка. Я поздоровался и, как заведено у кавказцев, поцеловал пожилой женщине руку, а она обняла меня в ответ. И ее одежда, и манера поведения были типично кавказскими. Ее лицо оставалось бесстрастным. Однако, когда мы обнимались, я заметил, что она немного дрожит. Меня провели в гостиную и угостили кофе, которое я с благодарностью принял, но сразу после того, как мы выпили по чашке, женщины обменялись кивками и пригласили меня пройти к Зухаль. Я удивился, так как Ресмийе-ханым говорила мне, что к вечеру девушка обычно устает и не слишком хорошо себя чувствует.

Зухаль сидела в постели. Она была тщательно причесана и выглядела почти здоровой. Мне она показалась еще красивее, чем в ту пору, когда мы встречались в доме ее дяди. Не обладая эффектной внешностью, она всегда отличалась какой-то особенной, внутренней красотой. Чем больше вы на нее смотрели, тем сильнее действовало на вас ее обаяние. Я вспомнил, что тогда, в четырнадцать лет, Зухаль двигалась с грацией молодой косули, а когда мы устраивали танцы, она играла нам на аккордеоне.

- Гечмищ олсун, - сказал я ей (так в Турции принято здороваться с больными людьми).- Я лишь сегодня узнал, что вы захворали, и прошу прощения за то, что явился так поздно, но мне захотелось прийти сразу же, как только я услышал о вашей болезни. Надеюсь, я не очень вам помешал.

Она улыбнулась мне.

- Нет-нет, я прекрасно себя чувствую, - сказала она. - Очень рада вас видеть.

Я осмотрелся вокруг и увидел фотографии на стенах. Все это были мои портреты. Один снимок сделали, когда мне было три с половиной года: я сидел на ковре голенький, - а некоторых других фотографий не нашлось бы даже в моей домашней коллекции. На многих из них я был верхом на лошади - перепрыгивал через барьеры во время спортивных состязаний и тому подобное. Последняя фотография была сделана всего три недели назад, перед тем, как я окончил Галатасарайский лицей. Это была карточка из фотостудии «Фото Сабах», услугами которой пользовались все лицеисты, и каждый желающий мог приобрести там портрет любого выпускника. Я тихо опустился на стул, а пришедшие со мной женщины покинули комнату.

Когда мы остались одни, она потупила взгляд, не говоря ни слова. Я подвинул свой стул ближе к ее кровати и сказал:

- Судя по всем этим фотографиям, вас мало волнует, что происходит у меня в душе. Почему вы не подумали, что у меня есть право знать о чувствах, которые вы ко мне питаете, и не дали мне возможности самому принять решение?

- Вы были слишком заняты, - тихо сказала она. - Я слышала о том, как вы относитесь к некоторым вещам, от девушек, встречавшихся с вами на вечеринках, и решила, что мне не стоит вмешиваться в вашу жизнь.

Я наклонился к ней.

- Если бы я обо всем узнал, моя жизнь могла бы полностью измениться, - сказал я. - Как давно ты ко мне неравнодушна? Может быть, я живу по-нынешнему только из-за твоего молчания. Разве это так уж невероятно? - На меня вдруг нахлынули такие чувства, каких я никогда не испытывал по отношению к женщине. Я еще ни с кем так не говорил. Мне очень трудно описать, что я тогда почувствовал, и я могу попытаться это сделать лишь с помощью сравнения: мне вдруг стало ясно, что раньше я был одной половинкой яблока, а теперь нашел другую половинку, и вместе мы составляем единое целое. Это было очень странное ощущение, полное символического смысла.

Она подняла глаза и посмотрела на меня.

- Я сама не понимала чувств, которые ты во мне вызвал, - сказала она, - и я не смогла бы ничего сделать, не поговорив с тобой. В течение двух или трех лет я не понимала, что мои чувства имеют отношение к тому, что происходит между мужчинами и женщинами. Я не могла подобрать для этого название. Мне никогда не казалось, что я влюблена в тебя, и я не сознавала, что мои переживания как-то связаны с тем, что ты мужчина, а я женщина.

Я просто думала, что наша детская дружба оставила в моей душе необычайно глубокий отпечаток. Я помню, как однажды, давным-давно, мы играли в саду - нас было пятеро или шестеро. Стояла середина ноября, и на самой верхушке яблони еще висели два-три яблока. Тогда, как и во всех других подобных случаях, я надеялась, что ты окажешься единственным из мальчиков, кто сможет забраться на дерево и сорвать эти яблоки. У тебя, как и у меня, всегда был непокорный нрав, и когда ты отказался стать вождем племени, я была восхищена твоей решимостью.

Мне всегда нравилась твоя скромность и то, что тебя ни капли не интересовало, как ты выглядишь со стороны. Я никогда не чувствовала желания обнять тебя или быть ближе к тебе физически, но потом, когда я уехала из Стамбула обратно в Бандырму, мне все время казалось, что ты рядом со мной. Что бы я ни делала, чем бы ни занималась, меня не покидало ощущение, что ты следишь за моими действиями и одобряешь их. Ты всегда был около меня.

После окончания школы я решила не продолжать обучения в колледже и вместо этого поступила на курсы художественных ремесел, а когда закончила их, поехала в деревню и открыла там классы для девочек из бедных кавказских семей. Именно тогда я узнала о том, что ты пытаешься организовать кавказский клуб. Рассказывали, как ты ездил к разным влиятельным людям и уговаривал их помочь тебе. После этого я почувствовала, что стала еще ближе к тебе, потому что я тоже по мере своих слабых сил старалась помочь нашему народу, и ты наверняка одобрил бы мои усилия.

По вечерам, когда моя бабушка отправлялась к кому-нибудь в гости, я пила чай у себя в комнате и мне казалось, что ты сидишь на другом конце дивана. Так прошел год после того, как я окончила школу, и вдруг один наш знакомый, очень славный и достойный юноша, предложил мне руку и сердце. Раньше мне никогда не приходило в голову, что я тоже когда-нибудь выйду замуж, и это предложение потрясло меня так сильно, что я словно очнулась от долгого сна. Да, сказала я себе, я действительно женщина, и все вокруг видят во мне женщину, так что для них вполне естественно думать, что ко мне можно посвататься. Но я обнаружила, что самая мысль о замужестве кажется мне дикой. Тогда я попыталась разобраться, как же все-таки я отношусь к тебе в глубине души; я задала себе этот вопрос, и мне сразу стало ясно, что я люблю тебя как женщина, а не только как друг. Точно вспышка озарила страницы моей собственной книги, и я поняла, что всегда таилось в моем сердце. Во время всего этого монолога девушка не сводила с меня глаз, и они чудесно сияли на ее зарумянившемся лице. Я взял ее за руку.

- Ну вот, - сказал я, - теперь ты знаешь, что почти наверняка окажешься моей спасительницей. До сих пор моя личная жизнь складывалась совсем не так, как мне хотелось бы. С этого дня мы все будем делать вместе.

- Если будет на то Божья воля, - откликнулась она.

- Конечно, - сказал я. Впервые в жизни мне стало стыдно, что я не верю в Бога. В ее словах я почувствовал какую-то надежду и понял, что, даже несмотря на прогнозы врачей, она все еще верит в лучшее. Я сменил тему и начал расспрашивать Зухаль о том, как живут кавказские иммигранты в ее краях, и о наших общих знакомых, с которыми мы встречались когда-то в доме Омар-бея. Она спросила меня, когда я собираюсь ехать во Францию.

- Пока неизвестно, - сказал я, - потому что я не знаю, смогу ли взять тебя с собой, а если не смогу, то зачем мне ехать? - Честно говоря, я хотел отправиться во Францию только ради того, чтобы пожить в этой стране, а не ради того, чтобы выучиться на инженера-химика. Из наук меня гораздо больше привлекала медицина. - Может быть, лучше мне остаться здесь, -добавил я, - но мы поглядим, как все получится.

Я говорил так, словно моя жизнь принадлежала нам обоим, и видит Бог, что я совсем не кривил при этом душой. Мне вовсе не нужно было притворяться, как советовала Ресмийе-ханым. Мое преображение шло полным ходом, и мы провели вместе долгие часы. Время от времени нам приносили чай, а мы болтали и смеялись, точно не разлучались с самого детства. Часов в одиннадцать вечера я собрался уходить и спросил у Зухаль, когда удобнее всего навещать ее.

- Когда угодно, - ответила она.- Иногда мне бывает нехорошо, но я не против того, чтобы ты видел меня даже в такие минуты.

- Завтра я приду после обеда, - сказал я.

- А что ты будешь делать утром? - поинтересовалась она, и я объяснил ей, что мне надо получить в школе кое-какие бумаги и отдать туда документы, оформленные в Анкаре. Однако на следующий день я не пошел в лицей, а сразу же направился к ее доктору. Как только я перешагнул порог его кабинета, он узнал меня и очень обрадовался моему появлению.

- К сожалению, мы ничего не можем поделать, - сказал он в ответ на мой вопрос. - Болезнь зашла чересчур далеко. У девушки практически не осталось легких. Боюсь, что ее не спасет даже чудо.

Я спросил, не кажется ли ему, что Зухаль лучше отправить в Швейцарию, в санаторий для туберкулезников. Он посмотрел на меня и вздохнул.

- Полгода назад, - ответил он, - если бы удалось пробудить в ней желание жить, она могла бы поправиться где угодно. Но теперь ей не помогут даже швейцарские врачи. У нее отсутствуют органы дыхания, а пересаживать легкие еще никто не научился.

И все-таки я надеялся. Видит Бог, надеялся! Но в то время я просто не знал человека, к которому можно было бы обратиться за помощью. Несмотря на все свое тогдашнее невежество и высокомерие, несмотря на всю свою глупость и ограниченность, я интуитивно чувствовал, что на свете есть люди, способные помочь Зухаль, - но я не имел понятия о том, где их искать. Я был абсолютно уверен, что болезнь Зухаль можно победить и что ее исцеление не будет противно Божьей воле, но не знал, с чего начать. И мне оставалось только навещать ее, стараться, чтобы она поменьше грустила, и ждать, что будет дальше.

Я проводил с нею целые дни, а потом в ее комнату поставили еще один диван, и я стал ночевать там. Я ухаживал за ней, подавал ей еду и говорил, говорил день и ночь.

Однажды Зухаль протянула мне французскую газету со статьей, в которой рассказывалось о несчастном случае, происшедшем со мной в Риме в прошлом январе. Она попросила меня перевести эту статью на турецкий. Журналист сильно все преувеличил, но она была так счастлива и так горда мной! С детской наивностью, присущей всем непокорным от природы молодым людям, она радовалась, что я отказался выдавать себя за турка. Ее восторг и гордость были необычайно велики, и в течение какого-то времени я даже простодушно надеялся , что это вернет ее к жизни .

В наших беседах мы обсуждали самые разные вещи, и Зухаль рассказала мне о своей коллекции старинных абхазских баллад, в которых воспевались невероятные подвиги древних горных вождей, благородных воинов и законодателей, а потом спросила, разве могло бы все это быть на самом деле, если бы Бог не вложил в наших предков свою мудрость и силу. Слушая девушку, я понял , что ее представление о Боге отличается от моего. Я определенно не видел в деяниях этих легендарных героев ничего божественного.

В моих глазах все это не имело никакого отношения к Высшему существу.

Однажды она заговорила со мной о половом удовлетворении; то, что я от нее услышал, было мне прежде совершенно неизвестно. Она прочла мне строки из старинных поэм, в которых шла речь о плотской любви, и рассказала, что при тесном объятии грудь каждого из влюбленных может, фигурально выражаясь, «слышать», что творится в груди другого. Она объяснила мне, что это возможно благодаря каким-то осмотическим явлениям. В одной балладе из ее коллекции говорилось о старом горце, который вез домой умирающего друга, раненного на поле боя. Они оба сидели верхом на одной лошади, и старик поддерживал жизнь в своем друге тем, что дышал за него. Я был поражен. «Разве может человек дышать за кого-то другого? » - спросил я у Зухаль.

«А разве ты не знал, что это возможно? - сказала она, удивившись в свою очередь. - В таком случае, тебе непременно следует изучить наше наследие, усвоить ту историческую мудрость, которая передается в нашем народе из поколения в поколение. - Она посмотрела на меня в упор. - И тут совершенно неваж но , хочешь ты становиться вождем племени или не хочешь. Но мудрость - ах, эта мудрость! - от нее ты не должен отказываться. Абхазцы - счастливые люди. Это единственный народ на земле, представители которого могут открыто называть себя аристократами и благородными людьми, не боясь, что их сочтут хвастунами. Ведь когда мы называем себя аристократами , мы на самом деле проявляем смирение, потому что наши слова означают, что мы клянемся служить своим соотечественникам. Кавказские аристократы - это слуги своего народа, связанные вечным обетом».

Зухаль была первой, кто рассказал мне о том, что человек может дышать за другого, и от нее же я впервые услышал о нашей врожденной способности быстро схватывать все новое. Она сказала, что эта способность была выработана нашими предками, и мы унаследовали ее от них. Она ничего не знала о законах Менделя, но объяснила мне, что благодаря работе, проделанной моими предками - аристократами, у меня теперь не вызывает сомнений необходимость учиться дальше и предпринимать определенные духовные усилия. Иначе говоря, в нас нашла свое отражение длинная череда предшествующих жизней. Она очень много говорила об этом, и вскоре меня увлекли ее рассказы и то, как она их преподносила. В них не было прямых ссылок на Бога, но во всем, что говорила Зухаль, явно присутствовал некий религиозный дух. Ее взгляды были взглядами глубоко верующего человека, и в искренности ее веры не могло быть никаких сомнений.

А со мной, пока я слушал ее речи, произошло следующее: Бог спустился с небес и я очутился лицом к лицу с Богом внутри человека, и даже если бы я исключил из рассказов Зухаль всякое упоминание о Боге, они бы подействовали на меня точно так же. Во время наших бесед я стал гораздо лучше понимать, как важно бывает мужчине и женщине найти друг друга и образовать единое целое, вступив в сексуальные и вместе с тем духовные отношения. Именно так она это формулировала, а еще использовала одно сравнение, полное глубокого смысла .

«В нашей половой жизни, - говорила она, - мы уподобляемся владельцу сада, который срывает неспелые фрукты. Он поступает так потому, что ни разу не дождался момента, когда плод окончательно созреет, и это единственная причина такого поведения . Если бы он забыл сорвать какой-нибудь плод, а потом отведал его уже созревшим, он никогда больше не стал бы рвать неспелые фрукты».

Зухаль утверждала, что если люди этого не поймут, человечество не сможет развиваться дальше в духовном отношении. «Знаешь, чем грозит такое непонимание? - спрашивала она у меня с большой настойчивостью.- Это будет означать конец аристократии». Ее очень волновала судьба аристократии. Она считала, что именно аристократы держат в своих руках путеводный факел.

Я все больше и больше привязывался к Зухаль, и благодаря ей моя жизнь стала намного богаче. Уходя от нее, я никогда не испытывал желания заглянуть в бар или найти себе женщину и развлечься с нею. Через некоторое время мои друзья заметили это и начали надо мной подшучивать. Они гадали, где это я пропадаю, и стоило мне встретиться с кем-нибудь из них на улице или в кафе, как он подходил и спрашивал меня, занят ли я нынче вечером, - это был обычный вопрос, поскольку все давно привыкли к тому, что я легок на подъем. Мои приятели не сомневались, что я присоединюсь к ним, если у меня нет других планов. Мой отказ повергал их в изумление.

«Что это значит? Что стряслось?» - удивлялись они, а некоторые даже дошли до того, что стали выспрашивать у меня, не лечусь ли я от какой-нибудь венерической болезни. Но мало-помалу Зухаль уводила меня от этой низшей сферы и приобщала к таинствам высшей сферы, и я стал узнавать о женщинах то, чего раньше не ведал, хотя это и не отрицало моих прежних знаний о них. Все , что я знал о женщинах прежде, отнюдь не умалялось моими новыми открытиями - наоборот, мои знания как бы осеняло светом высшей сферы, и они становились более серьезными и важными, преисполненными более глубокого смысла. Мое отношение к женщинам в корне изменилось.

Однажды вечером, когда я сидел у Зухаль, она спросила меня, не хочу ли я испытать, что чувствуют люди, когда дышат вместе, прижимаясь грудью к груди. Я с готовностью согласился и лег к ней в постель, но она не успела показать мне, как надо дышать друг у друга в объятиях: ей было так тепло и уютно, что ее вскоре сморил сон. Мы провели вместе чудесную ночь .

Минула неделя с тех пор, как я впервые пришел к Зухаль, и хотя врачи не отмечали у нее никаких улучшений, они были поражены тем, что она еще жива. Протекла вторая неделя, и Зухаль сказала мне:

- Я чувствую, что мой час близок. Больше мне нечего делать в этом мире. - Посмотрев на мое лицо, она добавила:

- Не расстраивайся. Живи дальше так, как тебе хочется, - ты все равно уже не будешь прежним . Ты станешь другим. Конечно, у тебя еще не раз возникнет желание снова взяться за старое. В твоей жизни будут временные провалы, но окончательное падение тебе не грозит. А потом, когда пробьет и твой час, я тебя встречу. - Она улыбнулась. - Но у меня есть одна маленькая мечта, и я хочу, чтобы она сбылась до моего ухода. Я открою ее тебе, и надеюсь, что ты не разочаруешься ни теперь, ни потом. Я верю, что ты не сочтешь это ребячеством и отнесешься к моей мечте с уважением. Сейчас я тебе кое-что покажу. - И она вынула из тумбочки, стоявшей рядом с ее кроватью, какой-то платок.

- Когда я отклонила предложение человека, который ко мне сватался, - объяснила она, - и поняла, какие чувства питаю к тебе, я сделала на платке эту вышивку . Мои инициалы «З . Б .», но здесь, видишь, стоят буквы «З . Я .» Мне всегда казалось, что мое имя прекрасно сочетается с фамилией «Яган». - Она засмеялась, и я сообразил, к чему она клонит.

- Почему бы и нет ? - спросил я.

- У нас мало времени, - ответила она .

- Но регистрироваться вовсе не обязательно, - ска зал я ей. - Наши предки много веков обходились без этого. Я просто приглашу имама из здешней мечети, и он совершит церемонию бракосочетания. - Она сидела тихо, задумавшись, и я добавил: - Имей в виду , я ни за что не упущу шанса жениться на тебе сейчас, потому что после выздоровления ты можешь раздумать. - Она весело рассмеялась; это был последний смех, который я от нее слышал.

И я пригласил имама. Я объяснил все ее матери, и мать дала свое согласие, так что в ту ночь мы спали вместе. Как раз перед этим доктор предупредил меня, что Зухаль вряд ли доживет до утра, но мы занимались любовью, и она вела себя как совершенно здоровая женщина. Наша любовь была щедрой и изобильной, и мы провели вместе удивительные часы. Сначала меня мучили опасения и я думал, что нужно поговорить с врачом, но все случилось так неожиданно.

Утром я позвонил доктору, сообщил ему обо всем и сказал:

- Она прекрасно себя чувствует - вы говорили, что она не переживет этой ночи, а она выглядит совсем здоровой . Как это понять?

Доктор объяснил мне, что это странное физиологическое явление, которое нередко наблюдается у больных туберкулезом, и Зухаль может прожить еще целый день. И она прожила этот день, а потом следующий, но когда настал новый день, мне пришлось ненадолго ее покинуть: я должен был оформить кое-какие документы, и это нельзя было больше откладывать. Я прибежал в лицей к самому его открытию, в половине девятого, но заместитель директора уже ждал меня в своем кабинете. «Вам только что звони ли, - сказал он, - Вас просят немедленно вернуться домой». Не ответив ему ни слова, я повернулся и кинулся прочь, но когда я прибежал к Зухаль, ее уже не было.

Хотя я и знал, что Зухаль обречена, ее смерть стала для меня страшным ударом. Я был потрясен до глубины души и понял, что мне надо срочно уезжать во Францию: только так можно было не утратить то, чего я достиг благодаря этой девушке. Если бы я осался здесь, в своем привычном окружении, соблазн вернуться к прежней безалаберной жизни был бы слишком велик. Находясь в Стамбуле, я мог отказаться от своих старых, глубоко укоренившихся привычек только ценой неимоверных усилий, а у меня не было уверенности, что я на это способен. Мне повезло, что я имел возможность уехать и начать новую жизнь. Если бы я ею не воспользовался, то, что пробудила во мне Зухаль, могло бы опять уснуть, и ее дар оказался бы бессмысленным. Но волей-неволей я должен был начать новую жизнь, и в целом это было для меня нетрудно. Я очень рано привык чувствовать себя как дома везде, куда бы ни забрасывала меня судьба. Я носил свой дом с собой, потому что моим домом был я сам. Весь мир был мной. Жизнь была мной. Чтобы чувствовать себя как дома, мне не нужны были знакомые вещи и знакомые лица, потому что я носил свое жилище с собой, как улитка. Единственным, что меня огорчало, была разлука с друзьями, по которым я очень скучал за границей. Это моя слабость: я люблю общаться с людьми, и когда знакомство с кем-нибудь перерастает в дружбу, я очень тоскую, если не могу часто видеться с этим человеком. Меня мучает ностальгия по людям и приключениям, пережитым вместе с ними. На этот раз мне предстояло надолго покинуть круг соотечественников, и я был огорчен этим, поскольку меня связывали с ними общие дела. По моей инициативе мы основали Общество кавказских иммигрантов и взяли на себя ответственность за обучение нескольких десятков детей. Я заручился поддержкой многих кавказцев - юристов, учителей, предпринимателей, университетских профессоров и военных, - сыграв как бы роль катализатора. Теперь Общество могло функционировать и без моего участия. В нем хватало одаренных людей, которые гораздо лучше меня справлялись с административной работой, и я готов был уступить им пальму первенства. Я знал, что в любом деле мне хорошо удаются первые шаги, - я всегда был мастером по части начинаний, - но продолжение лучше предоставить другим. Я сам это понимал. Перспектива все бросить, конечно, вызывала у меня некоторое беспокойство, но не настолько сильное, чтобы я остался в Стамбуле.

Вышло так, что в ту пору многое для меня закончилось. Моя спортивная карьера оборвалась внезапно, и нашей совместной жизни с Зухаль тоже быстро пришел конец. Я понимал, что мне надо всерьез подумать о будущем, но не был уверен, что поступаю разумно, принимая стипендию от французского Института Кульмана и отправляясь учиться на инженера-химика.

Эта специальность меня вовсе не интересовала . Но мне предлагали только такую стипендию, и у меня не было другой возможности расстаться с Турцией и поехать во Францию.

Чтобы не тянуть, скажу сразу, что кое-какие неожиданные события изменили направление моей жизни.

Дервиш ордена Бекташи

Однажды - тогда я учился на первом курсе медицинского факультета - я сидел в своей комнате у окна и вдруг заметил перед домом группу людей, бегущих вниз с соседнего холма. Я открыл окно и крикнул им: «Что случилось?» Они закричали в ответ: «Пожар!» Услышав это, я тоже выбежал на улицу. Оказалось, что загорелся один из домов в холмистой части Стамбула, на западном берегу Золотого Рога, крутом и обрывистом. Дома в этом районе жмутся друг к другу, а их палисадники обнесены высокими стенами, которые виднеются над крышами домов, расположенных ближе к воде.

Один из этих домов был целиком объят пламенем, и в окне его мансарды стояла молодая женщина - ей было, наверное, лет девятнадцать или двадцать - с ребенком на руках. Положение казалось безвыходным. Женщине и ребенку грозила неминуемая гибель. Выбраться они не могли.

Все мы, столпившиеся на улице, смотрели и ждали, что произойдет. Наши взгляды были прикованы к женщине наверху. Она не могла выпрыгнуть - это было бы самоубийством. Скоро должна была наступить ужасная развязка.

Внезапно мы заметили какого-то человека: он взобрался на большую смоковницу, которая росла во дворе дома, стоявшего выше по склону, так что ее ветви нависали над горящим домом. Это был очень сильный на вид мужчина с бритой головой и черными усами, одетый в домотканую рубаху с коротким рукавом, распахнутую на груди. Мне он показался воплощением мужской красоты.

Он возник словно из ниоткуда, с веревкой и большим топором, быстро привязал веревку к дереву и, держась за нее, соскользнул на крышу горящего дома. Одним ударом он проломил крышу; дыра получилась достаточно широкой, чтобы можно было в нее пролезть. На секунду он исчез из нашего поля зрения. Когда мы увидели его снова, он уже крепко прижимал к себе одной рукой женщину и ребенка. Другая рука у него была свободна, и с ее помощью он вскарабкал ся по веревке обратно на дерево. И даже топор не забыл прихватить с собой!

Это был настоящий подвиг, и все зааплодировали и восторженно закричали. Только что все стояли, точно окаменев в ожидании катастрофы, - и вдруг обреченные были чудесным образом спасены. В этот миг со мной случилось нечто, изменившее всю мою жизнь.

Я честно признаюсь вам, что послужило причиной душевной травмы, которую я тогда перенес. Причина была вот в чем: когда эту женщину спасли, меня вдруг охватило разочарование. Вместо того чтобы радоваться, аплодировать и кричать от восторга, как все остальные, я почувствовал себя как ребенок, у которого отняли новую, желанную игрушку. Очевидно, я хотел полюбоваться тем, как бедная женщина с младенцем погибнут в огне, а когда они чудом спаслись, воспринял это как личную обиду. Поймав себя на таком чувстве, я испытал ужасное потрясение. Меня воспитывали как благородного человека. Я был родом из аристократической семьи. Я искренне верил в свое великодушие, считал себя особенным, не похожим на прочих. Я был убежден, что другим не сравниться со мной по внутреннему благородству. Я считал обычных людей чем-то вроде червей или насекомых. Таким сделало меня традиционное аристократическое воспитание.

И вдруг я очутился лицом к лицу с самим собой и мгновенно осознал всю свою низость. Я понял, что благородный Мурат - это на самом деле жалкое, подлое существо, и был поражен своим открытием. В результате у меня произошел нервный срыв, от которого я полностью оправился только года через три, став совсем другим человеком. Теперь я вспоминаю это происшествие с благодарностью, но тогда осознание своей подлости потрясло меня до глубины души.

Охваченный этим ужасным чувством, я бросился бежать. До моего дома было около двух миль, и дорога почти постоянно шла в гору. Не помню, сколько времени занял у меня обратный путь, но я ни разу не остановился. Пробежав через ворота, я пересек наш просторный двор и ворвался в дом. Первые же люди, попавшиеся мне навстречу, воскликнули: «Мурат! У тебя совершенно зеленое лицо! Что с тобой случилось?»

Я крикнул в ответ: «Не знаю!» - побежал наверх, к себе в комнату, и упал на кровать. Это последнее, что я помню. Сознание вернулось ко мне только спустя две недели.

Все эти две недели я пролежал в жару. Врачи решили, что моя высокая температура - признак малярии, и лечили меня от этой болезни. Они прикладываи мне лед ко лбу и щекам, стараясь не оставлять меня надолго. Очнувшись наконец, я сразу вспомнил пожар и ту женщину и расплакался.

Мало-помалу я вернулся к будничной жизни, но стал уже другим человеком. Я был унижен в собственных глазах. Я внушал самому себе отвращение. С этого времени я вновь начал молиться. В Бога я не верил, но просил высшие силы сделать что-нибудь, поскольку жизнь стала для меня невыносимой.

Кроме того, я стал много читать. Я неоднократно перечитывал Коран в разных переводах, читал Библию и другие восточные книги, в том числе «Упанишады». За три года, в течение которых я страдал от нервного расстройства, положение нашей семьи изменилось. Правительство стало относиться к нам более благосклонно и вернуло часть наших родовых земель и другой собственности. Мы опять стали обеспеченными людьми - конечно, далеко не такими богатыми, как при жизни отца, но все же с достатком гораздо выше среднего уровня. В этот период я не только упорно читал, но и посещал различные общества, занимающиеся вопросами духовного развития и оккультными науками. Все это казалось мне новым. Я совершенно не замечал, что мои интересы склоняются к тому, чему обучали меня старейшины нашего племени и от чего я в свое время устранился. Я не понимал, что все тогдашние тренировки с саблей и глиной, а также духовные упражнения были направлены на то, чтобы сделать из меня истинного воина. Все, что я обрел позже в своих исканиях, было связано с мудростью, которой владели мои старшие соплеменники, казавшиеся мне отсталыми и примитивными. Тогда я этого не понимал. Даже теперь это еще не вполне очевидно, но все понемногу проясняется. Понимание всегда приходит с трудом.

Однажды ночью, примерно через год после пожара, мне приснился сон. В этом сне я шел по маленькому поселку. Это был обычный турецкий поселок, и я шагал по вымощенной булыжником улице, вдоль которой тянулись садовые стены высотой футов в двенадцать. Они были увиты ползучими растениями. За стенами виднелись клены, и я ступал по облетевшим кленовым листьям. Я шел по направлению к солнцу. Оно стояло над горизонтом на такой высоте, как бывает весенним утром, часов в девять. Улица была удивительно красива, хотя ничем особенным не выделялась. Вдруг по правую руку от себя я увидел большую дверь в стене. Она была двойная, и на ее створках висели два железных кольца. Рядом с ними я заметил веревку, на старинный манер пропущенную сквозь отверстие в двери: если за нее потянуть, можно было поднять щеколду с другой стороны. Во сне я остановился перед этой дверью и вместо того, чтобы открыть ее с помощью веревки, взялся за железное кольцо и постучал.

Изнутри послышался стук деревянных башмаков: кто-то шел по мощеной дорожке сада. Потом дверь отворилась, и я увидел того самого человека, который почти год назад спас женщину из горящего дома. В руке он держал огромный нож, измазанный кровью. Он поздоровался со мной и сказал: «Пожалуйста, входите».

Я ступил в сад , и человек повел меня через двор к дому , куда тоже вели большие двойные двери. Мы вошли в этот дом - помню, что пол в нем был выложен красной плиткой, - а затем в помещение, где пол был деревянный, покрытый линолеумом с узором из маргариток. Здесь я разулся, и мы прошли в другую дверь.

В комнате, где мы очутились, сидели какие-то люди и пили вино. В центре группы я увидел крупного рыжебородого человека с чудесными голубыми глазами, который поучал этих людей. Мне тоже предложили бокал вина, и я стал пить вместе со всеми.

Это был самый обыкновенный сон, но я проснулся, переполненный блаженством, и не мог понять, отчего мне так хорошо. Я очень ясно помнил свой сон, но не видел в нем ничего особенно замечательного. Утром я спустился в столовую, чтобы позавтракать с матерью. Тогда мы оба были дома. После приветствия мать сказала:

- Что с тобой случилось?

- О чем ты говоришь? - спросил я.

- В тебе есть свет, - ответила она. Я не понял ее слов и сказал:

- Ну, не знаю. Мне приснился сон. Может быть, это из-за него.

Мать поинтересовалась, какой это был сон, и я описал ей все, что видел. Она молча выслушала меня, а потом сказала:

- Ты посетил бекташийское текке Шахкулу в Мердивенкёе .

Мердивенкёй - это название поселка под Стамбулом, где я раньше никогда не бывал. Я спросил:

- А ты бывала там?

- Нет, - ответила она, - но по твоему рассказу я поняла, что это именно то место. Может быть, тебе следует туда поехать.

- Наверное, - согласился я и сразу после завтрака отправился в путь.

Стояло чудесное весеннее утро. Я пересек Босфор на пароме и сел на трамвай, идущий в Эренкёй. Там я нанял повозку, запряженную лошадью, и доехал на ней до Ичеренкёя, а оттуда до поселка Мердивенкёй, который расположен у подножия горы Якачик. Именно там находятся источники, снабжающие стамбульцев чистейшей питьевой водой.

Всю дорогу у меня было такое радужное настроение, что улыбка не сходила с моего лица. Я говорил незнакомым людям «доброе утро» , и они откликались на мое приветствие, спрашивая : «Как ваше здоровье? Правда, сегодня отличный денек?» - и тому подобное. И это звучало совершенно естественно. Впервые за много месяцев у меня было так легко на душе. Я заплатил своему вознице пол-лиры за расстояние в четыре километра, и он не переставая болтал со мной. Он был явно очень доволен моей щедростью и, по-видимому, решил, что на сегодня ему хватит и одной этой поездки. Двенадцать лир в месяц считались хорошим заработком, и возница страшно обрадовался тому, что получит от меня сразу целых пол-лиры.

Пока мы ехали, он не закрывал рта, и я добродушно слушал, иногда задавая ему вопросы. Он рассказал мне о своей лошади и о том, как умерла предыдущая. Теперь у него была новая лошадь, очень хорошая, и он старательно за ней ухаживал. Еще он рассказал мне о свадьбе своей дочери, о том, что он выдал ее замуж за славного человека и брак, кажется, удался. Так мы беседовали, пока не прибыли в Мердивенкёй.

Мердивенкёй - типичный турецкий поселок с площадью в центре. Эта площадь окружена открытыми лавками под навесами и выглядит так, как обыкновенно изображаются на картинках средневосточные торговые улицы. Здесь были портняжные мастерские, гончарня, кузница, два кафе (одно для пожилых людей, другое для молодежи) и мечеть с шадерваном для ритуальных омовений. Шадерван похож на открытый павильон с множеством кранов. Люди собираются в нем, чтобы помолиться и совершить омовение.

Мой возница спросил, поеду ли я обратно так же, как приехал, и я ответил, что пока не знаю.

- Тогда я вас подожду, - сказал он. - Покормлю лошадь из торбы, а сам подожду здесь. У меня тут есть друзья, и мы с ними поболтаем о том о сем. - Я дал ему лиру и разрешил оставить сдачу себе, так что он был на верху блаженства.

Прежде чем двигаться дальше, я зашел в кафе, сел за столик и заказал чашку кофе. Пока я его пил, люди обменивались со мной традиционными приветствиями, говоря, что они рады видеть меня в своем поселке. Потом я вышел из кафе и зашагал в сторону солнца.

Как и следовало ожидать, вскоре передо мной появилась вымощенная булыжником улица, в точности такая же, какую я видел во сне. Это была явно та самая улица. Пораженный, я тронулся дальше. Вокруг я видел знакомые стены, увитые ползучими растениями, за ними росли знакомые клены, а мостовую устилали знакомые листья и иголки. Я был уверен, что и дальше все будет как в моем сне, и когда я добрался до двери в стене, она действительно оказалась той самой, с железными кольцами и пропущенной в отверстие веревкой. Вспомнив свои действия во сне, я не стал тянуть за веревку и постучал в дверь кольцом. Внутри, за тяжелыми створками, послышался звук шагов - кто-то, обутый в деревянные башмаки, шел открывать мне. Внезапно я испугался, и меня начала бить сильная дрожь. Голова закружилась, и я едва не упал. Мое тело вдруг стало легким, и мне почудилось, что я взлетаю в воздух. Потом это ощущение пропало, и моя собственная тяжесть словно придавила меня к земле. Все это напомнило мне о том несчастном случае, когда я скакал на лошади, а потом рухнул на землю и ударился головой. Теперь, стоя перед дверью в стене и слыша приближающиеся шаги, я почувствовал, что вот-вот потеряю сознание, как тогда.

Дверь отворилась, и я увидел за ней человека. Это был он! Вне всяких сомнений, это был тот самый мужчина, который спас женщину из горящего дома. После того происшествия я так и не узнал, жил ли он поблизости от дома, где случился пожар, или просто появился неизвестно откуда. Все это оставалось для меня тайной. Но сейчас он стоял передо мной - с бритым подбородком и бритой головой, с густыми усами и глазами, похожими на узкие щелочки. Внешностью он напоминал Гурджиева - единственное отличие заключалось в глазах. Он был очень красив, с бровями почти такими же большими, как усы . В руке он держал огромный окровавленный нож. Все было как во сне, только теперь он по-настоящему смотрел на меня, а я на него.

Затем он улыбнулся и сказал: «Хош гельдин эренлер». Это выражение, которое используют бекташи. «Эренлер» - это форма множественного числа от слова «достигший». Бекташи называют друг друга «эренлер», что означает «достигшие». Конечно, это всего лишь выражение, и бекташи понимают под ним не то, что вы достигли истины, а то, что вы приняты в их круг.

Я вошел в калитку. Встретивший меня человек сказал: «Я разделываю барана, чтобы приготовить обед». Тогда я понял, почему его нож измазан кровью. Он только что зарезал и освежевал барана, и я оторвал его от разделки мяса. Взглянув на деревья во дворе, я заметил висящую на крюке тушу. Человек сказал : «Шейх - эфенди внутри, на сохбете. Ты можешь войти.

Иди прямо. Открой дверь, и за ней, слева, увидишь еще одну дверь, ведущую в диванхану. Тебе туда». В моем сне он сам показал мне дорогу .

Я выслушал его объяснения и отправился в дом. Пока я шел, мне стало легче, и я снова почувствовал себя более или менее уверенно. Ступив за порог, я снял обувь и приблизился к двери в диванхану. Прежде чем отворить ее, я немного помедлил, собираясь с духом. Потом вошел и увидел то, что ожидал увидеть. В комнате сидел тот самый рыжебородый человек; он обращался к группе людей, и все они пили чай. Это было второе отличие, потому что в моем сне все присутствующие пили вино. Тогда я подумал, что должен задать этому человеку вопрос сразу же, как только войду, но он лишь кивнул мне и жестом предложил сесть. Он что-то говорил и не остановился при моем появлении. Я тоже стал слушать и услышал прекрасные речи. Сохбет продолжался, и люди говорили стихами и чудесной прозой. Одна из женщин поднесла мне чаю, и я пил его вместе со всеми.

Прошло около двух часов. Затем я вспомнил, что мужчина, отворивший мне калитку, должен был приготовить обед. Видимо, сегодня здесь отмечали какое-то особенное событие. Я стал думать, не уйти ли мне, чтобы не обременять их своим присутствием во время трапезы. Вообще говоря, такой поступок противоречил бы турецкому этикету . Если вы приходите в дом, где готовится еда, невежливо извиняться за то, что вы помешали. Так же невежливо уходить, пока вас не угостят. Но меня одолели сомнения: если сегодня действительно какой-то особый день, я могу и впрямь оказаться лишним. Пока я размышлял, стараясь принять решение, шейх-эфенди сказал: «Не уходи. Сейчас будет локма. Мы разделим с тобой локму».

Слово локма означает «маленький кусочек пищи». Бекташи называют так свои трапезы . В тот день я остался и пообедал с ними. После еды в комнату принесли несколько старинных турецких музыкальных инструментов. Они называются саз , или баглама , и похожи на мандолину с очень длинным и тонким грифом. Собравшиеся стали петь и даже немного потанцевали. Всем было очень весело.

Через некоторое время люди стали расходиться, и я подумал, что наконец-то дождался удобного момента: теперь я поговорю с шейхом и задам ему несколько вопросов. Но едва мне в голову пришла эта мысль, как шейх сам обратился ко мне со словами: «Сейчас ты должен уйти, но ты придешь снова. Ты придешь сюда еще много раз, и мы будем рады тебя видеть».

Это было необычно, потому что в бекташийском текке не приглашают приходить случайных людей. Если вы ищете гостеприимства, вам его окажут, но быть принятым в узкий круг - это совсем другое дело. Даже я знал, что бекташи - суфийский орден, в который очень трудно вступить, и чести быть приглашенным на его собрания удостаивается далеко не каждый.

Вскоре после этого я покинул текке. Мой возница все еще дожидался меня на площади. Он отвез меня в Эренкёй, затем я переправился через Босфор на пароме и приехал домой. Я рассказал матери о своем приключении и с тех пор стал регулярно посещать текке. Шейх взял меня в ученики. Мне предстояло подвергнуться чилле , и я прошел его с начала и до конца.

Людей, чьи предки не состояли в ордене бекташи на протяжении хотя бы нескольких поколений, исключительно редко допускают к деятельности текке , и в том, что меня приняли как своего и разрешили мне приходить в любое время, я вижу руку провидения. После предварительного периода, который длился несколько месяцев, я выразил желание подвергнуться чилле, и мне охотно позволили это сделать. Здесь я хочу немного рассказать чилле - что это такое и как его проходят.

«Чилле» означает «испытание». Оно начинается в тот самый момент, когда шейх берется за проверку новичка. Происходит оно параллельно с работой по интеллектуальному развитию ученика и расширению его кругозора. В начале чилле почти все направлено на то , чтобы подготовить нового дервиша к дальнейшим трудам. Во-первых, читая ему свои наставления, шейх попутно разъясняет, что означают те или иные слова, и идеи с точки зрения суфиев. Например, могут проводиться беседы на темы «Что такое Бог?», «Что такое творение?», «Что такое эволюция?», «Что такое Сатана?», «Что такое любовь?», «Что такое грех?» - и так далее. Иногда предметом подобных бесед становятся рай и ад, ангелы и молитва, пост и медитация. Все эти темы обсуждаются на логическом уровне, и всем понятиям, о которых идет речь, даются определения. Как правило, суфии передают свою мудрость в виде притч, хотя формы обучения используются разные: беседы с наставником, упражнения , физический и умственный труд.

Суфии - прекрасные рассказчики, шутники, любители говорить обиняками (прямому заявлению они всегда предпочитают намек). Они обожают всяческие уловки и метафоры, и во время чилле вы узнаете множество разных историй.

Хасан Тахсин-баба, шейх бекташийского текке, в котором я проходил чилле, был человеком могучего телосложения и при этом очень красивым. У него было яркое, выразительное лицо: розовые щеки, рыжая борода и синие глаза. Он часто улыбался и внушал ученикам благоговейный страх: многие из них считали его неприступным, но у меня никогда не возникало такого впечатления. Я никогда не видел, чтобы чей-нибудь вопрос вывел его из терпения, хотя такое случалось с его помощниками, рехберами. Поэтому я искренне не понимал, почему другие считают его непри ступным.

Мой шейх всегда относился ко мне иначе, чем к остальным. Одно неизменно удивляло меня и удивляет до сих пор: я никогда не замечал, чтобы меня испытывали. Я не могу сказать, что шейх этого не делал: наверное, он исподволь проверял меня, но я ни разу этого не заметил. Его особое отношение ко мне проявилось с самого начала, потому что когда я впервые пришел в текке, он встретил меня так, будто давно ждал моего прихода. Позже он, по-видимому, навел обо мне какие-то справки, и внимание, которое он мне оказывал, стало еще более явным. Возможно, еще и поэтому он никогда не давал мне понять, что меня испытывают.

На занятия к шейху ходили четырнадцать учеников, хотя на его сохбетах иногда собирались целые сотни. Двое из его учеников постоянно жили в текке - это были мужчины в летах, приехавшие из иранского Азербайджана. Их прислали оттуда наставники-иранцы, знавшие Хасана Тахсин-бабу, и они явились к нему в надежде достичь просветления. Кроме них, в текке жила одна супружеская пара, господин и госпожа Тарзи. Они были представителями правящего афганского рода. Еще три супружеские пары просто посещали занятия. Двое мужчин из этих пар были армейскими офицерами, третий - председателем Комитета по ирригации при турецком Министерстве сельского хозяйства. Из четверых оставшихся неженатых учеников один был пожилым профессором турецкой филологии из Стамбульского университета, другой - губернатором провинции Адана, третий - военным врачом, а последним был я.

Хасан Тахсин-баба проводил занятия на очень высоком интеллектуальном уровне. Он толковал каждое слово в соответствии с суфийским учением.

Затем он давал нам определения этих слов, которые следовало запомнить без всяких возражений и добавлений. Около недели уходило на то, чтобы более подробно разъяснить смысл данных определений, хотя порой это занимало чуть ли не полтора месяца. Занятия устраивались по вечерам трижды в неделю: в субботу, воскресенье и среду. По четвергам мы долж ны были приходить в текке на зикр и общий сохбет. Занимались мы примерно по такой схеме: сначала шейх называл какое-нибудь слово - например, «ангел» - и, ничего не объясняя, просил нас дать этому слову свои определения и рассказать, что мы под ним понимаем. С помощью этого приема он выяснял, что каждому из нас следует забыть, чтобы суметь воспринять его собственное определение. Он никогда не говорил сразу, что означает то или иное понятие, и не пускался в толкования в самом начале беседы. Он не делился с нами своей мудростью, не убедившись перед тем, что наши головы очищены от мусора. Иногда кто-нибудь давал интересующему нас слову определение, близкое к суфийскому, и учитель мысленно брал это на заметку. Ни карандашом, ни бумагой он не пользовался. Если какой-нибудь новичок отвечал лучше обычного, шейх начинал задавать ему вопросы. «Почему вы так думаете? Откуда вы это знаете ? Что привело вас к такому выводу?» Затем он приглашал других порасспрашивать того, кто по случайности изрек нечто мудрое.

Хасан Тахсин-баба умел так увлечь нас беседой, что мы переставали замечать окружающее. Мебель в комнате как будто исчезала, хотя на самом деле, конечно, никуда не девалась. Вместе с ней пропадали пол, стены и даже люди. Мы забывали о том, что сидим в самом обыкновенном помещении.

Когда шейх начинал говорить, в комнате сразу же возникала атмосфера терпеливого ожидания.

Я пользовался особым вниманием шейха. Он настолько явно выделял меня среди остальных, что позже это стало вызывать недовольство группы. Всякий раз, когда он начинал разъяснять понятия, которые мы только что обсуждали, оказывалось, что данные мной определения очень близки к суфийским. Самым ярким примером этого может служить отрывок беседы, посвященной ангелам - их отношению к Богу и сотворенному миру, а также свойствам, которые приписываются им в различных учениях. Шейх сказал:

- Есть некие сущности, называемые ангелами. Что такое ангел?

Я ответил, что ангелы - это разные формы энергии. Мой ответ возмутил одного из дервишей, и он начал бурно протестовать. Шейх не остановил его, и дервиш заявил:

- Это кощунство! Как может ангел быть энергией? Ангелы - это вестники, - и он стал подробно рассказывать нам о том, какими ему представляются ангелы. Шейх терпеливо выслушал его, а затем попросил остальных учеников дать свои определения. Дервишем, обвинившим меня в кощунстве, был военный врач, молодой человек лет на пять старше меня. Я был самым младшим членом группы.

Моя связь с Хасаном Тахсин-бабой была очень сильна. Он был со мной всегда, когда я вспоминал о нем. Я постоянно находился под его защитой.

Куда бы я ни пошел, в Стамбуле или за городом, меня не покидало ощущение, что мой учитель рядом. Однажды я чудом спасся из-под колес трамвая, и это был далеко не единственный раз, когда учитель помогал мне в минуты опасности или нужды. Как-то вечером, когда я был в текке, он подозвал меня к себе и сказал: «Ты должен немедленно уехать. Сядь не на тот паром, на котором ты обычно переправляешься через пролив, а на предыдущий, и когда ты доберешься до дома, тебя будут ждать у дверей. Это будет беременная женщина в критическом положении. Если ты сейчас же не уедешь, она может попасть в беду».

В то время я жил в нашем стамбульском доме, один. В мое отсутствие некому было даже впустить нежданного посетителя. Поскольку шейх уже не впервые давал мне подобные указания, я сразу отправился в путь и едва успел прийти домой, как у наших ворот затормозило такси и послышался стук в дверь. Я быстро открыл ее и увидел на пороге семью кавказцев из Бандырмы. Среди приехавших была беременная женщина: у нее начались схватки и она плохо себя чувствовала, так что я тут же побежал за повитухой-абхазкой, которая принимала роды почти у всех представительниц этой семьи. Мне удалось вовремя привезти к нам эту пожилую женщину, и роды прошли, успешно, но если бы я вернулся из текке в обычный час, результат мог бы быть совсем другим. И примеров такого общения между моим шейхом и мной можно привести очень много. Я всегда чувствовал его по

кровительство, и он всегда был рядом.

Я рассказал ему о своих мучениях после происшествия на пожаре. Сказал, что не знаю, как стереть тот случай из памяти: то ли постараться просто забыть его, то ли каким-то образом заслужить прощение в собственных глазах. Я объяснил шейху, что потерял всякое уважение к себе. Он обо всем знал и попытался помочь мне, щедро делясь со мной своей целительной силой. Он был, очень хорошим проводником высших влияний и упорно старался исцелить меня. Но, к моему удивлению, мне не стало легче.

Я так и не избавился от отвращения к самому себе, вызванного теми чувствами, которые я испытал во время пожара. Рана упорно не желала затягиваться. Мое воспитание не подготовило меня к шоку от встречи с самим собой, и я был полностью выбит из колеи.

В какой-то момент мои мучения стали такими сильными, что если бы мне не внушили крепко-накрепко, что самоубийство - это грех, я наверняка наложил бы на себя руки. Позже шейх сказал мне: «Есть область, в которую я не могу вторгаться. Ты связан с более высокими силами. Я знаю лишь то, что мне открыто. Ты был послан ко мне с уровня Макам». Под этим - он подразумевал следующее: «Я знаю «инстанцию», пославшую тебя ко мне, но не знаю, кто управляет этой инстанцией». Позже , по мере своего духовного просветления, я и сам познакомился с «инстанцией», о которой вел речь мой учитель, но тогда я буквально не находил себе места, потому что был унижен в собственных глазах.

Находясь в обучении у Хасана Тахсин-бабы, я много читал, интересуясь всем подряд и не упуская из виду ничего, что могло бы оказаться полезным.

Тогда же я всерьез взялся за Библию. Постепенно меня все больше увлекала история Иисуса.

Поскольку в ту пору я еще не знал английского, я читал Библию на французском и однажды, сидя с этой книгой у себя в комнате, добрался до места, где Иисус говорит: «О чем ни попросите Отца во имя Мое, то будет дано вам».

Я и прежде встречался с этим изречением, но теперь оно вдруг сильно на меня подействовало. Я подумал: «Почему бы мне не помолиться Богу во имя Иисуса и не попросить Его облегчить мои мучения? Надо последовать совету, который дается в Библии». Я не знал, как именно надо молиться, но решил, что должен попробовать. Я помнил библейский рассказ о том, как молились апостолы после того, как Петр покинул дом Корнелия и они все пришли на морской берег в Яффе: там они стали на колени и принялись молиться. Поэтому и я тоже опустился на колени около своего дивана и начал молиться, но моя молитва не была молитвой в обычном смысле этого слова, так как, обращаясь к Богу, я не испытывал надлежащего благоговения. Вот как я молился. Я сказал Иисусу: «Послушай, я не принадлежу к твоим последователям; и не жду, что ты меня примешь. Я не могу назвать себя человеком, у которого хватит решимости на то, чтобы прийти к тебе, но в книге ты говоришь, что если я попрошу чего-нибудь во имя твое, моя просьба будет удовлетворена. Только я не знаю, что именно мне нужно, и не знаю, чего именно я прошу». Вдруг мне на ум пришла одна мысль, которая раньше у меня не возникала: это была мысль об исцелении.

Раньше я думал, что мне нужно прощение или забвение. Я считал, что совершил дурной поступок и что мне надо как-то избавиться от его последствий, забыть о нем. Я упорно старался прогнать всякие воспоминания о том несчастном дне.

Теперь же все повернулось иначе. Может быть, мне было необходимо именно исцеление, поэтому я сказал: «Я знаю, что ты целитель, и знаю, что ты даже оживлял мертвых. Мне известно, что ты исцелил многих людей от самых тяжелых недугов. Вот, я стою перед тобой и предаю себя в твои руки.

Если это возможно, освободи меня от моего бремени. Дай мне то, что для этого нужно». Я молился очень рационально, и в моих словах не было особенного пыла. Со стороны это выглядело так, как если бы я просто разговаривал сам с собой.

И тут со мной произошла неожиданная вещь: я словно заснул и до сих пор не знаю, длился ли мой сон минуту или столетие. Возможно, это был вообще не сон, а видение . Как бы там ни было, мне показалось, что я стою на вершине утеса и смотрю вниз. Утес был высотой футов в тридцать или сорок, а у его подножия лежала большая куча навоза вроде тех , какие иногда попадаются около сараев в деревнях. Глядя на эту кучу, я видел кишащих в ней червей: их было там несметное количество, и у каждого червя было белое личико и черный носик. Я наблюдал за этими червями и вдруг узнал одного из них, потому что у него было мое лицо. Одним из этих червей был я сам, и меня охватило сострадание. Я подумал, что этого червя необходимо спасти оттуда. Я видел, что червь там, внизу - это Мурат, то есть я, и в то же время знал, что ошибаюсь: червь, на которого я смотрел, не был Муратом. Это было очень странное чувство. Желание спуститься вниз было невероятно сильным, и я вдруг полетел с обрыва, но очень плавно, чувствуя, как кто-то держит меня сзади за шиворот, точно кошка, переносящая в зубах котенка. Я обернулся, чтобы посмотреть, кто меня держит, и увидел Иисуса. Это был Иисус! Лицо, которое я увидел, не было похоже на обычные изображения Иисуса на картинах - оно было другим, и позже, когда я совершил много духовных путешествий и удостоился чести встретиться с Иисусом, оказалось, что Он выглядит именно так, как выглядел в тот раз. Теперь я знаю, каков Он на самом деле, а тогда я увидел Его впервые.

Он очень бережно опустил меня в пропасть, и я схватил червя с моим собственным лицом. Взяв червя, я обнял его с состраданием, но, пока мы поднимались, червь исчез. Я снова оказался на вершине утеса и в этот миг очнулся.

После этого случая все мои муки пропали без следа. Я был исцелен!

Меня переполняла благодарность и я молился и молился, пока впервые в жизни не заговорил на незнакомых языках. Я испугался, что схожу с ума, но на самом деле произошло вот что: я принял себя таким, каков я есть, и обрадовался, поняв, что я так же низок, безобразен и жалок, как и все прочие люди. Подобно другим, я был грешен. Я ничем не отличался от прочих. Да, я был самым обыкновенным человеком, а значит, грешником. У меня был Бог, на чье прощение я мог уповать, но мое благородное происхождение отнюдь не делало меня исключительным. После того как я это понял, все мои страдания ушли в прошлое. Я был ничтожеством, и осознание этого радовало меня . Я был рад тому, что я - человек, способный с удовольствием смотреть на то, как гибнут в огне женщина и ребенок.

Подобное бывает с каждым из нас, и теперь я был далек от того, чтобы судить других людей и проклинать их за несовершенство. С этого момента я научился принимать других такими, какие они есть, включая и себя самого.

Позже я поведал Хасану Тахсин-бабе о том, что со мной приключилось.

Он очень обрадовался и сказал: «Ты должен быть с Ним - возможно, это принесет пользу и всем нам»; После этого он стал относиться ко мне с еще большим почтением, чем прежде. Стоило мне войти в комнату, где находился учитель, как он сразу поднимался со своего места и приветствовал меня, а порой даже целовал на глазах у собравшихся. С тех пор я уже никогда не оставался в одиночестве и долгое время был с Иисусом на этом уровне. Я открыто заявил всем, что теперь я - последователь Иисуса. Лет через пятнадцать или около того я достиг иных уровней общения с Иисусом, но это уже другая глава моей жизни.

Прежде чем я продолжу, позвольте мне рассказать о бекташийском ордене немного подробнее. Этот суфийский орден зародился в Турции, в провинции Киршехир сейчас там расположен городок под названием Хаджи-Бекташ.

Когда-то давно в том пустынном краю, на берегу реки, стояла одинокая хижина, в которой жил основатель ордена, Хаджи Бекташи Вали. Само учение бек-таши берет начало от Хазрати Али, зятя пророка Мухаммеда и четвертого халифа после него.

Бекташийские текке отличаются от текке других суфийских орденов во многих отношениях. Во-первых, они закрытые. Бекташи образуют замкнутое общество. Они не принимают посетителей. Они не допускают к себе «полюбивших Путь», как делают мевлеви. Они не принимают в свой круг любопытствующих. Право присоединиться к ним получают только прошедшие инициацию потомки членов ордена. Моя мать не принадлежала к бекташи, поэтому я всегда говорил, что для меня было сделано исключение, поскольку я был послан в этот орден посредством указания свыше. Когда я пришел в текке после своего сна, шейх уже ожидал меня. Тут явно сыграло свою роль провидение, так что я стал бекташи не «по наследству», а по воле судьбы.

Меня направила к шейху какая-то неведомая сила - ведь до своего сна я ровным счетом ничего не слыхал о бекташи. Когда я появился, меня с готовностью допустили в текке, а когда я выразил желание вступить в орден, мне позволили пройти чилле всего через месяц-другой. Шейх ждал моего прихода: может быть, ему порекомендовал меня кто-то из членов ордена, а может, он получил информацию обо мне от невидимого вестника, но в любом случае он узнал про меня раньше, чем я про него.

В других суфийских орденах мужчины и женщины, приходящие в текке, садятся отдельно друг от друга; но у бекташи нет в этом смысле никакой дискриминации. Все собираются в одной комнате и рассаживаются как у годно.

Бекташийский текке, в который я попал, находился, как вы помните, в Мердивенкёе и носил название Шахкулу-Дергахи. Он был одним из текке, основанных в давние времена для того, чтобы нести свет жителям Стамбула и его окрестностей, и в этом отношении отличался от прочих бекташийских центров. Обычные бекташийские центры в Анатолии, Румелии, Фракии и таких странах, как Болгария, Македония, Румыния, Чехословакия и Албания, устроены иначе, не так, как текке других суфийских орденов - мевлеви, накшбанди, хельвети, кадири и рифаи. Бекташийский текке, который я посещал, был устроен в точности так же, как у мевлеви. Традиционный же бекташийский текке - это суфийский центр, находящийся посреди поселка, где не живет никто, кроме самих бекташи. Посторонних туда пускать не полагается, потому что они не способны понять происходящее, но вообще-то посторонние и сами не хотят селиться в бекташийском поселке: ведь правоверные мусульмане считают членов этого ордена еретиками.

Бекташи собираются в поселке не потому, что хотят быть поближе к текке. Все происходит наоборот: сначала возникает селение, а потом в нем строится текке. Это можно пояснить на примере понятия «церковь» в христианском учении: сначала словом «церковь» называли не здание, а религиозное сообщество. Жители бекташийского поселка - это самые обычные фермеры, торговцы, горшечники, ткачи, кузнецы и так далее. Но они образуют единое сообщество и живут вместе, а когда они собираются для отправления религиозных обрядов, возникает текке. Таким образом, когда Мустафа Кемаль Ататюрк запретил деятельность турецких текке (это произошло в 1928 году) и на двери всех этих храмов были повешены замки, бекташийские текке все равно уцелели. Каждый шейх по-прежнему жил в своем доме, рядом с остальными селянами, и все они так же, как и прежде, занимались своими повседневными трудами. Жизнь текке продолжалась, и в результате запрещения Ата-тюрка учение бекташи, пожалуй, получило еще более широкое распространение, чем прежде.

Итак, бекташийские поселки сохранились, и бекташи по - прежнему зовут людей, не входящих ни в один из суфийских орденов (то есть ортодоксальных мусульман), «хам эрвах» , что означает «примитивные , неразвитые души», и не позволяют никому из посторонних приближаться к месту, где происходят их собрания. Они расставляют вокруг этого места своих караульных , чтобы «примитивные души» не могли туда проникнуть. У турок есть выражение «бекташи сирри», что значит «бекташийская тайна», и оно настолько широко распространено, что если человек не хочет отвечать на чей-нибудь вопрос, ему почти всегда говорят: «Это что, бекташийская тайна?» Бекташи всегда так тщательно хранили свои секреты, что посторонние, которым было страшно интересно, что же происходит на закрытых собраниях членов ордена, принялись выдумывать самые нелепые истории, предполагая, что под покровом тайны творится что-то - непристойное. Поскольку бекташи, в отличие от обычных мусульман, не отделяют мужчин от женщин, пошли слухи, что бекташийские собрания проводятся в темноте ради того, чтобы их участники могли, якобы по ошибке, попользоваться чужими женами. Рассказывали даже, что в текке специально выпускают на свободу петуха - он летает по комнате, хлопая крыльями, и тушит все свечи, а потом, в темноте, бекташи набрасываются на чужих жен.

Как бы там ни было, все эти дурацкие слухи никогда не смущали членов ордена, и если какой-нибудь любопытный начинал допытываться, правду ли о них говорят и почему их собрания проводятся в такой тайне (под охраной караульных и т . д .), бекташи , внутренне посмеиваясь , повторяли ему историю про петуха . Тогда любопытный восклицал: «Надо же! Я слыхал об этом, но не верил. Стало быть, это правда!» И бекташи отвечали ему: «Так уж у нас заведено. Привычка, что поделаешь!» Чтобы сохранить секреты ордена, бекташи готовы спокойно терпеть любую клевету в свой адрес.

Учение бекташи так сильно отличается от ортодоксального ислама, что, как я уже говорил выше, обычные мусульмане ( то есть сунниты ) не признают членов этого ордена своими единоверцами и считают их еретиками.

Ортодоксальные мусульмане не отрицают, что Хаджи Бекташи Вали был святым, но не хотят оскорблять его память, употребляя слово «бекташи» в уничижительном смысле , поэтому они используют эвфемизм, называя членов ордена бекташи «кызыл - баш». Это слово имеет в турецком языке уничижительный оттенок, и все бекташи именуются «кызыл - баш». Таким образом, с ортодоксальной точки зрения учение бекташи не принадлежит к исламу, хотя я бы назвал его исламским в более глубоком смысле.

У бекташи существует принцип «тевелла и теберра», что означает принятие и отделение, или отчуждение; согласно этому принципу, бекташи считают всех противников рода Мухаммеда своими врагами. Они так почитают Мухаммеда, что вы не можете стать бекташи, то есть подлинным последователем Хаджи Бекташи Вали, если не признаете в Мухаммеде истинного пророка, через которого к вам поступает знание обо всех остальных пророках. Вместо того, чтобы узнавать о Моисее и об Иисусе от них самих , вы должны знакомиться с ними через Мухаммеда. Бекташи объясняют это тем, что вы не сможете понять ни Иисуса, ни Моисея, если ваши знания о них будут почерпнуты не из учения Мухаммеда, поскольку все прочие учения искажены и извращены человеческим влиянием.

Бекташи весьма критически относятся к результатам деятельности Никейского собора , на котором был выработан христианский канон. Именно там, в Никее, была составлена Библия, причем одни евангелия вошли в нее, а другие - например, евангелие от Фомы - были отвергнуты. Бекташи полагают, что богословы Никейского собора не имели права так поступать, ибо были не пророками, а всего лишь людьми. Учение ислама - это также и учение ордена бекташи. Если вы хотите стать хорошим евреем, вы должны изучать иудаизм через Мухаммеда. Если вы заявите, что иудаизм вам ни к чему и вы хотите стать не евреем, а мусульманином, Мухаммед ответит вам, что вы не можете быть мусульманином, пока не стали евреем: «Нельзя отвергать Моисея и принимать меня». То же самое относится и к Иисусу, Давиду, Илие и Аврааму. Все пророки Ветхого и Нового завета являются истинными пророками , но вы должны узнавать о них из Корана.

Вот к чему сводится принцип «тевелла и теберра», и он регулирует всю жизнь настоящих бекташи. Это их намаз, их пост, их хадж (паломничество).

Если человек остается верным этому принципу, он не нуждается больше ни в чем. Единственный исламский орден, который не считает принятие мусульманского шариата (закона) необходимым условием для того, чтобы стать суфием, - это орден Мевланы Джалаладдина Руми, который называется «мевлеви». Сам Руми ни от кого не требовал соблюдения этого условия.

Хотя шейх бекташийского текке, в котором я проходил чилле, принял меня с распростертыми объятиями, кое-кого из братии вскоре начало раздражать мое присутствие. Другие ученики страдали от зависти, считая, что шейх уделяет мне чересчур много внимания. Как правило, мои ответы на занятиях заслуживали одобрение шейха - во всяком случае, он хвалил меня чаще, чем любого из остальных,- однако я по-прежнему не считался в группе «своим».

В глазах прочих посетителей текке я был чужаком, который появился неизвестно откуда и встретил незаслуженно теплый прием. Еще одним поводом для раздражения было то, что я не подчинялся правилу, соблюдение которого было обязательным для всех бекташи, а именно, принципу «тевелла и теберра». Впоследствии, когда я исцелился благодаря Иисусу, вознеся ему молитву и узрев его самого, раздражение братии возросло, и тех, кто, подобно шейху, относился ко мне благожелательно, осталось совсем немного. В конце концов мое несогласие с принципом «тееелла и теберра» и антипатия, которую я пробудил у других посетителей текке, оттолкнули меня от учения бекташи. Оно стало вызывать у меня те же чувства, что и древние традиции моего племени. Реакция была не такой сильной, но похожей, и когда мое чилле завершилось, я почти перестал ездить в текке. Это было моим третьим решительным шагом. Первый я совершил, когда отказался от обучения у старейшин своего народа , второй - когда порвал с ортодоксальным исламом, а третий - когда отошел от исламского суфизма.

Теперь я приходил поцеловать руку своему шейху только по особым случаям - например, во время байрама, мусульманского религиозного праздника, - и он сказал мне, что поскольку меня исцелил Иисус, именно в нем я отныне должен искать живительный источ ник силы и мудрости.

Случившееся со мной было чрезвычайно важно. День, когда я встретился с Иисусом, был днем моего возвращения к Богу. Я снова вернулся к Богу, которого отверг в семнадцать лет, но тот Бог, к которому я вернулся, был не тем Богом, которого я отверг. Я наконец понял, что отвергал не самого Бога, а то определение Бога, которое было мне предложено. Теперь же, после встречи с Иисусом, я возвратился не к определению Бога, но к САМОМУ БОГУ. Я и сегодня отрицаю того Бога, которого отрицал в семнадцать лет, но у меня есть Бог, с которым меня познакомил Иисус Христос. С той поры я стал называть себя христианином.

В бекташийском текке передо мной отворилась дверь, и в течение трех с половиной лет меня учили, наставляли и просвещали, после чего мой шейх, Хасан Тахсин-баба, сказал мне: «Ты можешь приходить сюда в любое время, когда захочешь, но твой путь - с Иисусом. Иди и будь с Ним».

Лейла и поиски сокровища

Хотя это звучит немного странно, можно сказать, что завершился очередной этап моей духовной жизни. Жизнь человека либо духовна целиком, либо совсем лишена духовности; однако я имею в виду то, что моя встреча с Иисусом стала рубежом, после которого мои помыслы обратились к христианству.

Я жил в мусульманской стране, где христиан недолюбливали, и практически не имел возможности присоединиться к христианскому сообществу. Я обошел несколько самых старинных христианских церквей в Стамбуле с просьбой принять меня в ряды прихожан, но везде получил отказ, так как моя фамилия была слишком хорошо известна. Священники не хотели со мной связываться: они боялись, что если я, представитель знатного мусульманского рода, начну посещать их церковь, это не пройдет незамеченным и за мной по пятам явятся детективы в штатском.

Когда я пришел в одну из этих церквей всего во второй раз, священник, читавший службу, отвел меня в сторонку и сказал: «Если ты христианин и любишь Иисуса, будь осторожен, потому что нас подвергают гонениям».

И я действительно «подвергался гонениям» в каждом христианском храме: меня выпроваживали оттуда мягко, но настойчиво. Главы христианских общин вели спокойное, размеренное существование и старались обойтись без лишних неприятностей. Они не желали принимать меня к себе, и мне ничего не оставалось делать, кроме как повернуться и уйти.

Но я продолжал самостоятельно изучать Библию.

Кроме того, я молился Иисусу, благодарил Его и порой переживал чудесные минуты. Иногда я использовал методы и упражнения, которым меня научили в бекташийском текке, - среди них были медитация, концентрация и проекция. Моя связь Иисусом стала очень прочной и глубокой, но я по-прежнему не оставлял надежды сделаться членом какой-нибудь христианской общины.

Я всегда занимался многими делами одновременно и в тот период активно участвовал в деятельности по оказанию помощи моей родной стране.

В 1941 году Германия напала на Россию и повела войну на Восточном фронте.

Я надеялся, что Россия потерпит крах и порабощенные ею малые страны - одной из таких стран была моя родная Абхазия - снова обретут независимость. Мне очень хотелось, чтобы эти мечты стали реальностью, и я по мере своих сил старался помочь их воплощению в жизнь. Со времен Первой мировой войны немцы очень хорошо относились к кавказцам, и в Германии возникло несколько антикоммунистических объединений, целью которых было освобождение Кавказа. Особенно бурную деятельность они развер нули в Берлине в период с 1923 по 1928 годы. Там даже выходил журнал под названием «Северокавказский горец», и немецкое правительство оказывало помощь этому журналу. Кроме того, детям из кавказских семей, в какой бы стране они ни жили, выдавались стипендии на дальнейшее обучение - для этого им нужно было только иметь аттестат средней школы с хорошими отметками .

Я хотел наладить связи с некоторыми представителями немецкой интеллигенции, и благодаря моим друзьям мне удалось это сделать. Затем я спросил у своих новых знакомых, нельзя ли мне вступить в их подпольную организацию, добавив при этом, что они могут использовать меня для работы на Кавказе в любой форме, какую сочтут нужной. Гитлер относился к кавказцам очень благосклонно. Он даже велел ежедневно зачитывать в немецких войсках, ведущих наступление вблизи Кавказских гор, особый приказ, в котором говорилось: «Вы вступаете на землю Кавказа. Таким образом, вы входите в Музей Человечества. Даже самый обычный камень, попавшийся вам под ноги, может иметь огромную ценность для изучения всемирной истории. Кавказ - это место, откуда мы ведем свое происхождение. Оттуда ведут свое происхождение все высшие человеческие расы. Я прошу вас уважать каждый предмет и каждого обитателя этой страны и стараться причинить им как можно меньше вреда». Так говорил Гитлер.

Я присоединился к движению, которое называлось Пятой колонной, и прошел специальный курс обучения. Меня научили организовывать диверсии на нефтехранилищах, прыгать с парашютом и держать связь по рации. Нас должны были забросить в горный район, населенный абхазцами, но этот план не сработал. Немцам не удалось взять Сталинград, и они начали отступление.

Когда происходили все эти события, я еще учился на медицинском факультете и старался не прерывать занятий. Однако в 1943 году у меня было слишком много дел и я не успел подготовиться к весенним экзаменам, так что сессию пришлось перенести на осень. Я знал, что если не сдам экзамены осенью, мне придется пропустить целый год.

У меня было много друзей из числа кавказцев, и мы часто встречались в нашем клубе. Вдобавок я завел множество знакомств в университетских кругах. Я любил хорошую компанию, друзья любили меня, и моя жизнь по-прежнему была деятельной и богатой приключениями. Мое общение с женщинами стало более глубоким и осмысленным. Я никогда не был полностью пассивен в этом отношении, но пора бурных романов моей юности миновала.

После встречи с Зухаль я превратился в совершенно другого человека. Моя половая жизнь была в меру активной, связи, которые я заводил, были достаточно прочными и строились на душевной близости - за исключением отдельных случайных эпизодов, которые также оставляли по себе добрую память.

Поскольку все кругом знали, что я легок на подъем и не люблю сидеть сложа руки, ко мне часто обращались за помощью в трудную минуту, особенно если нужно было предпринять быстрые и решительные шаги. Например, если какой-нибудь юноша собирался жениться и встречал сопротивление брата своей избранницы, он приходил ко мне за советом и рассказывал, какие трудности встали на его пути. Тогда я отправлялся на переговоры с братом и родителями девушки. Так как я был родом из влиятельной семьи, к моему мнению прислушивались. При необходимости я умел даже сурово отчитать непокорных и вообще хорошо справлялся с ролью миротворца. Ко мне не раз приходили нежданные посетители, и однажды я увидел на своем пороге незнакомку лет двадцати пяти. Она спросила, не здесь ли живет Мурат Яган. Я представился и пригласил ее в дом. Оказалось, что она приехала из Каира с рекомендательным письмом от моих тамошних родственников. В письме говорилось: «Этой девушке необходимо навести в Стамбуле справки, касающиеся ее семьи. Она - внучка паши, который занимал видный государственный пост в Османской империи. Мы дружны с ее родными и с ней самой. Сейчас она собирается в Стамбул. Пожалуйста, помогите ей чем можете».

Итак, выяснилось, что моя гостья - внучка османского паши. Она рассказала мне, что перед смертью этот паша призвал к себе пожилую женщину, которая провела под его кровом почти всю жизнь. Когда-то ее выдали замуж за одного из его приближенных, и с тех пор они вместе верой и правдой служили семье паши. Потом ее муж умер, и она продолжала работать без него. Словом, это была типичная старозаветная служанка из тех, что встречаются в аристократических домах.

Умирающий паша дал этой старой женщине некую книгу и сказал ей: «Все, что я оставляю после себя, будет поделено между моими наследниками. ( В те дни никто не писал завещаний, чтобы выразить в них свою последнюю волю. Все имущество усопших передавалось наследникам согласно закону, как почти всегда происходит в Турции и сейчас. Существует закон о наследовании, и все делается в соответствии с этим законом. Он допускает лишь небольшие отклонения от стандартной процедуры. Например, вы не можете оставить все одному из членов семьи, обделив остальных. Ваши пожелания могут быть учтены до известной степени, но для этого вы должны пригласить юриста, который хорошо знаком с действующим законодательством . Как бы там ни было, при распределении наследства завещание не играет решающей роли.) Я уверен, что эти мошенники сразу же растранжирят полученное, а мне хочется, чтобы какая-то доля наследства досталась внукам, - продолжал паша. - Поэтому я спрятал самые драгоценные вещи в одном месте. Где они спрятаны, записано в этой книге, и я оставляю ее тебе. Ты отдашь эту книгу моему внуку или внучке, когда ему или ей исполнится двадцать пять лет». Вскоре после этого разговора паша умер.

К моей посетительнице книга попала непростым путем. Старая служанка умерла прежде, чем девочка появилась на свет (она была первой внучкой паши), но перед этим успела передать книгу кому-то из родственников. Он и вручил ее моей гостье в должное время, заодно рассказав ей обо всем, что поведала ему старая служанка. Теперь девушка приехала из Египта, уверенная, что сокровище находится в Стамбуле. Ее семья жила здесь до революции, однако новое турецкое правительство отказалось от услуг старого паши. Поэтому он с семьей перебрался в Каир. Девушка и все ее родственники внимательно просмотрели книгу, которая досталась ей по наследству, однако никто из них ничего не обнаружил. Она стала проверять, все ли страницы на месте, и оказалось, что вырванных страниц нет. Таким образом, поиски зашли в тупик. Ко мне девушка обратилась потому, что ей нужен был человек, умеющий читать по-турецки. Сама она говорила по-турецки, но читать на этом языке не умела, поскольку выросла в арабской стране. Книга же, в которой ее дед спрятал ключ к сокровищам, была турецким историческим трудом - это была монография «Ксасуль Энбиах», написанная Джевдет-пашой.

Девушка хотела, чтобы я вместе с ней изучил книгу и помог ей сделать все возможное. Она сказала, что у нее достаточно денег на любые поездки, на то, чтобы заплатить помощникам, если таковые понадобятся, и на все остальные расходы, которых могут потребовать поиски. Неизвестно было, где именно паша спрятал свои сокровища - в самом Стамбуле или в его окрестностях. Среди его прежних владений были загородные усадьбы, сады и прочие сельскохозяйственные угодья. Никто не мог подсказать нам, где искать.

В то время я снова остался в своем стамбульском доме один, если не считать пожилой пары, занимавшейся хозяйством. Поэтому логично было предложить моей гостье (оказалось, что ее зовут Лейла) поселиться у меня. Мы не представляли, как долго будут продолжаться поиски клада и какие расходы это может повлечь за собой. Я решил, что на всякий случай ей стоит поберечь свои деньги.

Кроме того, мой дом был очень просторным и удобным, и девушке имело смысл остановиться здесь хотя бы ради того, чтобы мы с ней могли общаться в любое время. Если бы я читал ее книгу ночью и меня вдруг осенило вдохновение, мне не надо было бы ждать до утра, чтобы отправиться к ней в гостиницу. Все эти доводы убедили ее, и она согласилась на мое предложение. Это была очень умная, образованная и покладистая девушка; кроме того, она оказалась вполне самостоятельной и умела принимать решения на свой страх и риск.

Мы немедленно взялись за работу и первым делом обсудили стоящую перед нами задачу. Книга, которую Лейла привезла с собой, была напечатана типографским способом и представляла собой экземпляр хорошо известного исторического труда - между прочим, точно такая же книга была в библиотеке моего деда по материнской линии. Мне казалось, что нам следует искать в ней либо запись, сделанную от руки, либо какие-то подчеркнутые или помеченные слова в разных главах - возможно, если собрать эти слова вместе, из них удастся составить фразу, которая послужит ключом к отгадке. Была и еще одна возможность: бумажка с нужной нам информацией могла быть спрятана где-нибудь в переплете книги или засунута за корешок. Короче говоря, нам было с чего начать. Чтобы произвести предварительный осмотр, знания турецкого языка не требовалось. Мы решили, что неторопливо и внимательно перелистаем всю книгу, ища в ней любые пометки, сделанные карандашом или ручкой, - например, нам могла попасться стрелка, указывающая в определенное место. Нужные нам значки могли оказаться скобками или черточками, а чтобы заметить их, не надо было знать турецкий алфавит.

В книге оказалось не меньше пятисот страниц, и толщиной она была около двух с половиной дюймов. Мы решили сначала проверить страницы, а уж потом, если на них ничего не обнаружится, тщательно изучить переплет, следя за тем, не выпадет ли оттуда что-нибудь.

Лейла не возражала против того, чтобы я взял на себя руководство поисками, и с готовностью выполняла все мои указания. Мягкая и покладистая по натуре, она с самого первого дня прониклась ко мне симпатией , и мы с ней прекрасно поладили. Лейла чувствовала себя в моем обществе совершенно свободно: она говорила, что у меня нос как у моей тетки, а потом заявляла, что ошиблась и что у меня нос абхазский, а у тетки - греческий. Еще она говорила, что я улыбаюсь точь-в-точь как некоторые представители египетской ветви моего рода. Словом, она вела себя как дома, и ее совсем не смущало то, что с нами нет других членов семьи. Когда ко мне приезжали друзья из провинции, она принимала их как радушная хозяйка, будто забывая о том, что сама поселилась здесь совсем недавно. Она была из тех людей, к которым сразу начинаешь относиться как к родным.

Сначала, в первые дни после приезда Лейлы, я очень тщательно соблюдал правила этикета и никогда не появлялся перед девушкой в домашних тапочках или в сорочке с расстегнутым воротником. Я всегда надевал галстук, как было принято у нас в доме. Однако вскоре я оставил эти формальности. Без всяких обсуждений, по какому-то молчаливому соглашению мы оба стали по утрам выходить из своих спален в халатах. Нам было легко и хорошо друг с другом, и мы с удовольствием жили в одном доме, как брат и сестра.

Мы углубились в изучение книги, и это оказалось очень утомительным делом. Иногда я, устав, прохаживался по комнате, а она варила кофе или читала какую-нибудь газету из тех, что приносил почтальон. Мы выписали турецкую газету под названием «Ак-шам» в двух версиях, на турецком и французском языках, и Лейла стала учить турецкий, сравнивая два разноязычных экземпляра. Она хорошо читала по-французски и говорила по-турецки. К концу своего пребывания в Стамбуле, то есть примерно через два месяца, она научилась неплохо читать на турецком.

Мы добросовестно просматривали книгу в течение недели, и за это время ко мне заглянули несколько случайных посетителей. Лейла стала обращать вни мание на то, как люди ведут себя в моем обществе, и поняла, что я вовсе не такой тихоня, каким мог показаться на первый взгляд. В моих отношениях с друзьями было много такого, о чем она раньше и понятия не имела . Иногда я водил ее в кафе и клубы, где часто бывал; там ко мне подходили знакомые и приветствовали меня с большой теплотой. Метрдотель и официанты в нашем кавказском клубе относились ко мне с особенным уважением, а мои соотечественники, которых мы там встречали, держались со мной очень почтительно. Лейла познакомилась со многими девушками и женщинами из числа моих подруг, но это ни в малейшей степени не повлияло на ее отношение ко мне. Неизменно веселая и приветливая, она говорила, что я внушаю ей доверие, которого не могут пошатнуть никакие мои поступки.

Просидев над книгой всего два-три дня, мы поняли, что перед нами стоит необычайно тяжелая задача. Просматривать страницы было ужасно скучно, и мы решили, что в это дело необходимо внести хоть какое-то разнообразие. Одним из способов борьбы со скукой стала перемена места работы: время от времени мы перебирались в соседнюю комнату, или садились у другого окна, откуда была видна другая часть двора, или выходили в сад и устраивались за столом на свежем воздухе.

Пожилые супруги, которые занимались хозяйством, очень полюбили Лейлу (особенно сильно к ней привязалась служанка) и без всякой инициативы с нашей стороны стали относиться к нам с комической заботливостью, точно мы посвятили их в какой-то заговор, требующий соблюдения конспирации. Они ходили по дому на цыпочках и шептали: «Кажется, кто-то идет ... что будем делать? Впустить или не надо? А может, сказать, что вас нет дома? » Это выглядело смешно и даже немного раздражало, однако я был благодарен Лейле за то, что ее появление вызвало в моей жизни такие перемены.

Первую находку в книге сделала Лейла. Как-то раз после обеда я ушел на деловую встречу и вернулся лишь поздно вечером. Уходя из дому, я оставил книгу Лейле, и она села за работу. Наверное, в тот вечер она рано легла спать и потому рано поднялась на следующее утро, так как с первыми лучами рассвета я услыхал шум в ее комнате, а потом раздался звук ее шагов в прихожей , где пол не был застелен ковром. Я услышал ее легкий приближающийся топот - она явно направлялась в мою сторону и скоро без стука распахнула дверь в мою спальню. К этому моменту я уже совсем проснулся.

- Я нашла! Нашла! - воскликнула она в большом возбуждении и принялась искать на стене выключатель - на это у нее ушло по крайней мере полминуты . Я пытался подсказать ей , что быстрее было бы раздвинуть шторы, но она была слишком взволнована и не откликнулась на мои слова. Я вскочил с кровати и пересек комнату, чтобы взять свой халат. На мне ничего не было, но Лейла даже не обратила внимания на мою наготу. Она была совершенно поглощена сделанным накануне открытием. Когда я привел себя в порядок, она показала мне свою находку. У одной из страниц книги был загнут нижний уголок, как будто для того, чтобы отметить нужное читателю место. Под этим уголком было написано несколько слов. Сначала это показалось мне весьма подозрительным, поскольку девушка говорила, что раньше никто не находил в книге ничего, заслуживающего интереса. Как люди могли пропустить эту надпись? Неужели никто не догадался отогнуть уголок и посмотреть, что скрывается под ним? Это и впрямь было очень странно.

Фраза, закрытая уголком, была написана от руки и гласила: «Дик мааил мермери кальдириниз». В перводе это означает: «Снимите наклоненную под большим углом мраморную плиту». Этот загадочный совет совершенно сбил нас с толку. Наши изумленные взгляды встретились.

- Что это значит? Где эта наклонная плита? - спросил я у девушки. - Тебе что-нибудь приходит на ум?

- Ничего, - ответила она и через полминуты повторила: - Ничего. - Потом еще подумала и повторила в третий раз: - Совсем ничего.

Я глубоко задумался и наконец произнес:

- У меня есть единственное предположение - что эта подсказка не первая. Наверное, в книге спрятана и другая надпись, объясняющая, как разыскать место, где находится эта наклонная мраморная плита. Не может быть, чтобы найденная тобой подсказка была первой.

После тщательных поисков мы обнаружили, что в книге нет других надписей. Указание, которое нашла Лейла, было первым! Убедившись в этом, я почувствовал сильный прилив отвращения и ненависти к умершему паше.

Тогда я снова улегся на кровать и сказал Лейле:

- Знаешь что, нам с тобой нужно выпить кофе. Почему бы тебе не пойти и не приготовить его для нас обоих? Выпьем по чашечке, а потом попробуем выбраться из этого тупика.

Пока девушка варила кофе, я прогнал остатки сна ледяным душем и наскоро оделся. Когда она вернулась, у меня на шее еще висело полотенце, а мокрые волосы были не причесаны. Ей не давала покоя мысль, что в книге могут найтись другие загнутые уголки, но, как я уже сказал, наши поиски ни к чему не привели.

В общем и целом проверка текста книги заняла у нас десять дней, по прошествии которых мы окончательно убедились в том, что нашли первое и единственное указание. Я решил, что настала пора заняться переплетом.

Обложка книги была сделана из картона, покрытого кожей. Мы аккуратно разрезали и исследовали ее всю до мельчайших подробностей. Когда этот этап работы был завершен, с начала наших поисков прошло уже двенадцать дней.

- Что ж, - сказал я, - у меня для тебя хорошие новости. Надпись под уголком - это все, чем мы располагаем. Других указаний нет. По-моему, дальше искать в книге бесполезно.

Лейла посмотрела на меня и ответила:

- Мне кажется, что можно использовать другой подход. Помнишь, как несколько дней назад мы с тобой сидели в пригородном кафе на берегу Босфора , в холмах, и к тебе подошел поговорить какой-то пожилой человек? - Этот пожилой человек был моим знакомым, которого я не видел уже довольно давно. Я представил ему свою спутницу. Он был членом религиозной группы под названием «Мелами». - Когда ты беседовал с этим человеком, - продолжала Лейла, - я поняла, что тебе известны необычные методы постижения скрытых истин. Почему бы тебе не воспользоваться ими в нашем деле?

Я спросил у нее , знает ли она что - нибудь о группе «Мелами». Она ответила:

- Я не знаю о них ничего определенного, но вообще-то я кое-что слышала о таких вещах.

- Все о них слышали хотя бы краем уха, - сказал я, - но какое, по-твоему, это может иметь отношение к нашей проблеме?

Лейла пожала плечами.

- Понятия не имею, - призналась она. - Я просто делюсь с тобой своими мыслями.

Я немного подумал, а потом сказал ей:

- Если мы достаточно долго концентрируемся на чем - нибудь одном, в игру вступает наша интуиция, которая скорее всего рано или поздно поможет нам обнаружить то, что мы ищем. Начинается естественный процесс подсознательного поиска. Я сам не обладаю даром предсказывать будущее - эту способность я не сумел в себе развить. Но я согласен с тобой: если мы попытаемся открыть свое сознание, нас может осенить, хотя это вряд ли произойдет, если мы просто будем сидеть здесь и задавать друг другу вопросы. Но если мы сконцентрируемся и откроем свое сознание, тогда то, что мы ищем, мало-помалу всплывет на его поверхность, и мы как бы вспомним что-то давно забытое. Только не надо ничего нарочно придумывать, потому что от этого все равно проку не будет.

Лейла внимательно слушала меня, явно стараясь вникнуть в смысл моих слов. По-видимому, она уловила в моей интонации скрытое недовольство, потому что сочла нужным извиниться за предложение, которое могло мне не понравиться.

- Я не хотела на тебя давить, - сказала она. - Прости, что сую свой нос в дела, которые ты, наверное, предпочел бы со мной не обсуждать, но мне пришла в голову идея, и я решила поделиться ею с тобой.

- Ничего, - ответил я. - Я на тебя не в обиде, но то, что ты предложила, вряд ли нам пригодится. Нас обоих очень разочаровали скудные результаты наших упорных поисков. Я чувствовал себя так, словно меня высекли, и мной овладела странная апатия. Впрочем, это могло объясняться тем, что накануне у меня было много хлопот и я не успел как следует выспаться. Поняв, что не сумею собраться с мыслями, я сказал Лейле:

- Знаешь, я чувствую, что ужасно устал и не способен сегодня ни на какую работу. Может, это из-за вчерашнего вечера.

- Странно, - откликнулась она, - я тоже чувствую себя разбитой, хотя проспала больше одиннадцати часов.

Тут мне пришла на ум хорошая мысль.

- Давай устроим пикник, - предложил я. - Купим свежего хлеба, сыру и помидоров, поедем на берег Босфора, будем лежать там на травке и наслаждаться жизнью. - Она охотно согласилась, и мы двинулись в путь.

В том месте, которое мы избрали для пикника, было кавказское селение. Мы с Лейлой заглянули в два-три дома, и я представил ее нескольким пожилым женщинам, моим знакомым. Некоторых из них я не видел уже не один год, но другие довольно часто появлялись в доме моей матери по праздникам - например, во время байрама. Они встретили меня с радостью, обнимали и даже плакали. Почти все настаивали на том, чтобы угостить нас чем-нибудь. Среди этих женщин были такие, кто слыхал о семье Лейлы, и она быстро сошлась с ними. В общем, все получилось именно так, как я рассчитывал, и мы прекрасно отдохнули.

По дороге домой я спросил Лейлу, не хочет ли она чего-нибудь выпить. Она с удовольствием согласилась, и я предложил купить бутылку раки и распить ее вдвоем перед отходом ко сну. Мое предложение пришлось ей по вкусу, и мы завернули в ресторан на берегу Босфора. Это был один из тех уютных ресторанчиков, что стоят прямо над водой на специальных подмостках. Мы уселись за столик, Лейла вынула из сумочки маленький блокнот и сказала мне:

- Я собираюсь записывать наши расходы. Все, что мы потратим во время наших поисков вне твоего дома, будет учтено и оплачено из моих средств.Деньги, которые я отложила на эту поездку, будут истрачены независимо от того, найду я что-нибудь или нет. Я привезла с собой не все эти деньги, но когда понадобится, я их получу. При необходимости можно будет потратить вдвое и даже втрое больше того, что у меня с собой.

- Меня абсолютно не волнует финансовый вопрос, но если ты этого хочешь, мы будем вести учет наших расходов, - ответил я.

И мы принялись за раки. Этот напиток похож на греческое узо, и его обычно пьют, разбавляя водой. Лейла выпила так много, что перестала контролировать свои мысли, чувства и эмоции, и, наблюдая за ней, я обнаружил, что она очень искренняя и прямодушная девушка. Я знал многих женщин, но никогда не встречал такой, как она, и мне было очень приятно находиться в ее компании. Я наслаждался каждой минутой нашего общения. Складывалось впечатление, что она совершенно невинна во всем, что касается секса, и мне даже стало казаться, что с ней что-то не в порядке как с женщиной. Она держалась со мной по-дружески, без тени лукавства. Потом, прикончив всю бутылку, мы отправились домой и сразу же поднялись наверх, в свои спальни. Было уже совсем поздно, и я заглянул к Лейле в комнату, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Она подошла к двери, обняла меня, а потом взяла со стола книгу, над которой мы работали, и вышла в коридор, где висели книжные полки. Там она засунула книгу на самую верхнюю полку и сказала:

- Сегодня мы должны обо всем забыть. Спи крепко и не думай о сокровище.

На следующее утро она явилась ко мне в спальню со словами:

- Ты что-то придумал. Что именно?

- У меня действительно есть идея, - сказал я, - но откуда ты об этом знаешь?

Она улыбнулась.

- Знаю, и все тут.

Я вылез из постели и раздвинул занавески. Все окна в моей комнате были французскими и выходили на балкон. Я широко распахнул створки одного из них и сказал Лейле:

- Ты разбудила меня и заявила, что хочешь выслушать мое предложение. Что ж, поскольку в последнее время тяжелая обязанность готовить по утрам кофе легла на твои плечи, давай-ка свари нам кофе, а после поговорим. - Она приготовила кофе, мы устроились с ним на балконе и я рассказал ей, какая идея у меня возникла.

- Мы с тобой сошлись на том, что вся информация, которую можно найти в твоей книге, заключена в единственной фразе, но даже если мы обнаружим эту таинственную наклонную плиту из мрамора, я думаю, что сокровища под ней не окажется. По-моему, там будет лишь новое указание, которое приведет нас куда-то еще. Бьюсь об заклад, что оно окажется не менее загадочным, чем первое, и мы снова будем ломать голову.

Сначала девушка ничего не ответила, а потом задумчиво произнесла:

- Похоже, нас ждет долгое путешествие.

- Твой паша начинает меня раздражать, - признался я.- Мне очень хочется пойти к нему на могилу, вытащить его оттуда и хорошенько отшлепать. Видно, он решил как следует запрятать свое сокровище. Можно не сомневаться в том, что он записал в книге первую подсказку незадолго до своего отъезда из Турции, так что вторая подсказка должна находиться под какой-нибудь из мраморных плит в его последнем доме в здешних краях. Нам остается только разузнать, где он жил перед отъездом. Что ты скажешь на этот счет?

- У него было много домов, - ответила она, - но как раз перед тем, как уехать в Каир, он со своей семьей жил в Стамбуле. Его дом назывался «Абдулсамад-паша Конак» («конак» означает «поместье») и был расположен, по-моему, где-то в районе Лейли, неподалеку от Аксарая.

- Его нетрудно будет найти, - сказал я. - Надо сходить в регистрационное бюро, спросить там об этом доме и выяснить его адрес. Он наверняка еще есть в картотеке. Заодно узнаем, кто нынешний владелец дома и можно ли туда проникнуть.

Примерно в десять часов утра мы отправились в регистрационное бюро, и пока я наводил нужные справки, Лейла дожидалась меня в парке поблизости. Я узнал адрес бывшего дома паши; оказалось, что теперь там находится общежитие для студентов, обучающихся на государственные средства, то есть сам дом принадлежит государству и содержится в хорошем состоянии. Я задумался о том, какие студенты там живут и нельзя ли наладить с ними связи через моих знакомых из числа иммигрантов-кавказцев.

Вернувшись к Лейле, которая от нечего делать кормила в парке голубей, я поделился с ней добытыми сведениями. Мы решили отправиться по адресу, который я нашел, побродить вокруг интересующего нас дома и послушать, не подскажет ли нам что-нибудь внутренний голос. Лейла воспринимала все это как веселое развлечение, да и меня самого не слишком волновал результат нашего предприятия. Мне нравилось гулять по городу. Прежде чем взяться за дело, мы зашли в ближайшую закусочную, подкрепились кебабом и йогуртом, а потом, почувствовав себя значительно лучше, двинулись на поиски дома.

Бывшее поместье паши оказалось огромным, и студентов перед ним было полным-полно: одни входили, другие выходили. Сама улица была не очень оживленной, но общежитие занимало добрых полквартала. Дом был обнесен каменными стенами высотой футов в двадцать, и в каждой стене были ворота-арки шириной в восемь футов. Перед зданием и позади него проходили улицы побольше, а по бокам его окаймляли переулки. Стены, окружавшие двор, смыкались со стенами самого дома. Мы обошли все поместье, чтобы как следует разобраться в его планировке.

Дом стоял в холмах над побережьем Мраморного моря. Ближе к воде, в районе под названием Кумкапу, на каждом шагу попадаются кафе и казино, и я предложил спуститься туда и найти местечко, где можно выпить кофе и спокойно все обсудить. У меня возникло одно соображение, и я высказал его Лейле:

- На этот раз мы должны разделиться. Думаю, мне лучше вернуться к дому паши без тебя. Там полно молодых ребят, которые не оставят без внимания красивую девушку, если она будет бродить поблизости. А если кто-нибудь из обитателей этого общежития знает меня и заметит нас вместе у ворот, он обязательно подойдет, чтобы я его с тобой познакомил, и тогда твой акцент выдаст в тебе приезжую. Лучше займись денька на три своими делами, а я пока разберусь, что к чему.

Лейла признала мою правоту и заверила меня в том, что найдет себе занятие и сопровождать ее повсюду совсем не обязательно. Я предложил ей посетить мой клуб верховой езды и покататься на лошади. Еще я посоветовал ей навестить мою мать и тетку и передать им привет от меня. Но потом, поразмыслив, я сообразил, что этого делать не стоит: ведь если люди услышат, что к Яганам приехала гостья, всем сразу захочется узнать, кто она такая и откуда. Очень скоро выяснится, что Лейла из Каира. Поскольку пока нам не было известно, какие именно сокровища спрятал паша, мне казалось, что благоразумнее будет вести себя тихо. «Что ж, - сказал я Лейле, - в конце концов, ты ведь не развлекаться сюда приехала, так что можно и поскучать немного».

Два дня я в одиночестве осматривал дом. Мне удалось выяснить, что в нем устроили общежитие для студентов-медиков с первого курса. Я спросил у администратора, нет ли среди проживающих в этом доме кого-нибудь из Сиваса. Я выбрал эту провинцию, потому что у моей семьи были знакомые в тех краях, и если бы в доме нашелся студент, приехавший из Сиваса, мое появление здесь было бы легко объяснить. Я был очень осторожен. Администратор сказал, что в самом общежитии нет студентов из Сиваса, но сюда нередко заглядывают учащиеся из других колледжей и среди них наверняка есть кто-нибудь родом из тех мест. Я сказал ему, что просто гуляю по окрестностям и буду время от времени заходить, чтобы поболтать со студентами. Кроме того, я спросил, нельзя ли будет позвонить ему разок-другой - вдруг он сам что-нибудь узнает. Администратор не возражал, и я провел два дня поблизости от этого дома, иногда наведываясь внутрь.

Я думал о том, где искать мраморную плиту, и пришел к заключению, что в первую очередь нужно проверить туалеты. В прежние времена в таких больших старых домах были просторные умывальные комнаты с целыми рядами кранов, вделанных в мраморные плиты над раковинами. Гуляя вокруг дома и и просматривая газеты в вестибюле, я решил, что если иногда буду отлучаться в туалет, это никого не удивит, а я смогу продолжить поиски. Я провел в вестибюле общежития много часов и встретил там кое-кого из своих знакомых. Мы с ними болтали и играли в нарды, и время от времени я извинялся и выходил в туалет, говоря, что съел слишком много красного перца, или придумывая еще какое-нибудь объяснение. Оказалось, что мрамора в доме хватает - им были облицованы стены, - однако наклонных плит я нигде не на шел.

Наконец на первом этаже я обнаружил старинную турецкую баню, которой уже не пользовались. Все прочие умывальни и душевые были давно переоборудованы на современный лад и совсем не походили на традиционные турецкие бани. В этих новых умывальнях вовсе не осталось мрамора, и мне вдруг пришло на ум, что где-то наверняка есть нетронутая ванная комната. Но где она могла быть? Старые турецкие бани топятся снизу - у них мраморный пол и мраморные стены футов в восемь высотой, а под полом имеется пустая камера, куда строители подводят трубы с горячей водой. В натопленной турецкой бане по полу нельзя пройти, если сначала не окатить его водой из кувшина. Когда в такой бане моются, она становится самой жаркой комнатой в доме, а остывая, превращается в самую холодную. Через некоторое время я и впрямь отыскал в общежитии вышедшую из употребления баню: поскольку она находилась поодаль от жилых помещений, в ней устроили кладовую для вещей и продуктов. Дверь ее всегда держали на замке. Если бы я нашел способ туда проникнуть и попался кому-нибудь на глаза, меня, скорее всего, приняли бы за вора.

Изучив все остальные помещения, где был мрамор, я сосредоточил свои помыслы на этой комнате. Я пришел к выводу, что это единственный уголок, где еще можно что-то обнаружить.

Несколько дней подряд я засиживался в общежитии допоздна - у меня нашлось здесь достаточно знакомых и приятелей, - и, наконец, в доме появился приезжий из Сиваса. Я выяснил, что этот юноша - выходец из хорошо известной мне семьи, и спросил, как у него дела. После этого он даже написал своим родителям, что я заинтересовался его успехами, и они были чрезвычайно польщены таким вниманием с моей стороны. Обеспечив себе «алиби» с помощью этой уловки, я продолжал сидеть по вечерам в вестибюле, помогая кое-кому из студентов делать домашнее задание или играя в нарды.

Однажды я задержался в общежитии дольше обычного - шел уже двенадцатый час, а я еще не отправился домой. Была пятница, и поскольку в субботу студенты отдыхали от занятий, им не обязательно было рано ложиться. Улучив удобный момент, я сказал:

- Ребята, я что-то проголодался! Надо пойти купить чего-нибудь пожевать.

- Давай вскипятим чаю, - ответили они.

- Не пойдет, - возразил я. - Мне хочется есть, а не пить.

Тогда мои друзья заявили, что все устроят: надо только попросить дежурного открыть кладовку и взять оттуда хлеба, сыру и халвы. Я сказал, что это отлич ная идея, и спросил, какие сорта сыра можно найти в их кладовой. Они ответили, что самые разные. Я предложил составить дежурному компанию, чтобы выбрать сыр себе по вкусу и принести столько, сколько я захочу. Мы с ним отправились за едой, и я наконец получил возможность проникнуть в комнату, которую так мечтал увидеть изнутри. Едва переступив порог, я заметил, что в ней две ванны, причем одна намного больше другой, - в этой большой ванне явно мылся когда-то сам паша. Над ее краем возвышалась широкая наклонная плита из мрамора. Благодаря своему расположению она резко выделялась среди других мраморных плит, которыми были облицованы стены, и вдобавок была украшена барельефом, изображавшим какой-то пейзаж. «Ага, вот ты где! - подумал я. - Ничего не скажешь, хорошо спряталась! Как же под тебя заглянуть?»

Вернувшись домой в ту ночь, я сказал Лейле:

- Похоже, у нас очередная проблема. Плита находится в запертой комнате, откуда очень сложно что-нибудь вынести. Надо же было выбрать такое дурацкое место для тайника! Почему, интересно, паша решил, что с оборудованием в бане все будет в порядке и его не понадобится менять? Ни один разумный человек не стал бы прятать в таком месте ценную вещь. Стоило мне начать критиковать пашу, как Лейла тут же вставала на его защиту. Вот и теперь она сказала:

- Может, он думал, что его сокровище найдут гораздо раньше.

- Но когда он его прятал, у него еще не было внуков, - возразил я. - Стало быть, он понимал, что должно пройти не меньше двадцати пяти лет.

Лейла решила не перечить мне и сказала:

- Ладно, давай не будем тратить время на споры. Лучше подумаем, что можно сделать.

- Я залезу под плиту, - ответил я. - Но мне придется найти помощника. - Увидев, как велика и тяжела эта мраморная плита, я понял, что без посторонней помощи мне с ней не справиться. Кроме того, ее нужно было вынуть из стены, а на это требовалось время.

- Есть только один способ туда пробраться, - сказала Лейла. - Надо поднять в здании тревогу, как при пожаре или вроде того.

- Ты хочешь сказать, что я должен устроить пожар, который легко будет потушить, а когда поднимется суматоха, взломать дверь? - Этот вариант мне не понравился. При таком развитии событий все могло легко выйти из-под контроля.

Мы обдумывали сложившуюся ситуацию почти два дня. Я не помню, как именно все происходило, но в какой-то момент мы уже почти решили отказаться от попытки проникнуть в кладовую. Однако потом Лейла спросила, знаю ли я людей, которым могу полностью доверять и которые не побоятся принять участие в нашем деле. Она была согласна с тем, что мне самому нельзя рисковать своей репутацией, выступая в роли взломщика, - мое имя было слишком широко известно, - но если бы кто-нибудь другой пошел на такой риск, мы могли бы вознаградить его, когда найдем сокровище. Я вспомнил двоих юношей, моих соотечественников из центральной Анатолии, которые как раз проходили в Стамбуле воинскую службу. Поразмыслив, я решил пригласить их обоих, чтобы любопытство одного из них не было чересчур возбуждено тем, что Яган - ипа ( сын Ягана ) призвал к себе другого.

Я был очень осторожен и, пригласив обоих юношей, рассказал им все без утайки. «Один из вас будет стоять на страже, - сказал я, - а другой проберется в кладовую, и вы оба должны сделать все возможное, чтобы не попасться. Если вас поймают, то обвинят в воровстве и посадят в тюрьму . Если это случится , вы должны будете хранить молчание. Мы ищем клад, но я думаю, что в общежитии мы найдем всего лишь очередную подсказку, которая поведет нас дальше».

Обсудив все как следует, мы решили, что взламывать дверь не стоит. Лучше было изготовить дубликат ключа, и снять с него слепок предстояло мне, поскольку я имел доступ в общежитие. После того как мы остановились на этом варианте, я быстро нашел способ на пару минут выманить ключ у дежурного, сделал дубликат и отдал его своим новым помощникам.

Затем мы выбрали время для проведения операции. Сначала предполагалось, что я буду наблюдать за ней со стороны, но потом я решил проникнуть в дом - вместе с одним из юношей, устроив все таким образом, чтобы он отвлек от меня внимание, если нам вдруг помешают. Я был уверен, что благодаря моему имени никто не примет меня за вора, и мои помощники, воспитанные в духе традиций нашего племени, согласились со мной и выразили готовность прикрыть меня в случае необходимости. Но все мы были убеждены, что это не понадобится.

Итак, мы проникли в дом, взяв с собой нужные инструменты, открыли кладовую и выяснили, что саму плиту достаточно просто вынуть из стены, однако торчащий из нее кран прижат к ней большой латунной шайбой, по краям залитой свинцом. Когда мы выковыряли свинец и освободили шайбу ( ее оказалось несложно подцепить ножом, кран тоже удалось снять. За ним открылась дыра, и я не удивился, обнаружив там всего лишь маленькую медную шкатулку, которую мы и извлекли на свет божий. Потом мы установили кран обратно, а края шайбы замазали воском, использовав для этого свечной огарок. Теперь издалека было незаметно, что с краном кто-то возился.

Когда мы окончательно замели следы нашего вторжения, было три часа ночи. Вся операция заняла у нас не больше часа. Ко мне домой нам пришлось добираться пешком, потому что в это время суток общественный транспорт еще не ходил. На пороге нас встретила Лейла, которая даже не думала спать и с беспокойством дожидалась нашего возвращения. Когда все оказались в сборе, я открыл шкатулку. Внутри лежал единственный клочок бумаги , на котором было написано: «Ики кой бурну. Бир ичери иди дишари». Хотя мы предвидели такой исход, он все равно был для нас потрясением. В переводе найденное указание гласило: «Две маленькие бухты с мысом посредине. Одна внутрь. Две наружу».

Я хотел было высказать все, что я думаю о паше, но Лейла опередила меня и как следует прошлась на его счет. Впрочем, теперь мне стало ясно, что паша был очень умным и осторожным человеком. Он не хотел, чтобы его сокровище досталось глупцам, и устроил нам проверку на сообразительность. Поэтому теперь уже я поспешил сказать несколько слов в его защиту, и моя реакция совершенно вывела Лейлу из себя. «Ну, знаешь ли!» - только и сказала она.

Двое помогавших нам юношей всерьез задумались над посланием, извлеченным из шкатулки. «Где в окрестностях Стамбула можно найти две бухты , разделенные мысом? Как нам отыскать это место? » - стали спрашивать они. На следующий день мы отправились в поход по книжным магазинам и купили несколько на вигационных и других крупномасштабных карт Стамбула и соседних районов. Я пошел в Городской музей и изучил карты стамбульского побережья, составленные в разные годы, с византийских времен до наших дней, пытаясь отыскать в них нужную нам топографическую деталь. Меня снова восхитила мудрость старого паши, потому что когда мы наконец обнаружили единственное место, отвечающее описанию, данному в подсказке, нам стало ясно, что спутать его нельзя ни с чем. Внимательно проанализировав всю информацию, которая у нас имелась, мы абсолютно точно определили, где нам следует продолжать поиски клада. Оказалось, что две маленькие бухты, разделенные узким мысом, находятся в местечке Модабурну, совсем недалеко от Стамбула, и подобный рисунок береговой линии не встречается больше нигде. Раньше в своем рассказе я уже упоминал о вокзале под названием Хайдар-паша, который был конечной станцией для всех поездов, прибывающих из Ирака, из Сирии и со всего юга. Так вот, от этого вокзала было рукой подать до найденного нами места.

Приглашенные мной молодые абхазцы теперь окончательно присоединились к нам, но иногда из-за них возникали дополнительные трудности. Они умели хранить тайну и благодаря своему врожденному хладнокровию могли украсть все что угодно, практически не рискуя быть пойманными. Главный их недостаток заключался в том, что они говорили по-турецки с сильным и весьма характерным акцентом, и это делало их очень заметными в любой толпе. Мало того - как правило, они вообще ленились говорить по-турецки и обменивались друг с другом репликами на нашем родном языке, покуда я не толкал их локтем, шепча: «Тс-с-с!» Если бы кто-нибудь услышал их разговор, ему сразу стало бы понятно, что это кавказцы из Узунъяйлы. Но нам необходимо было соблюдать максимальную осторожность на каждом шагу.

Мы решили съездить в Модабурну. Оказалось, что на мысу, расположенном между двумя бухточками, разбит прекрасный парк с очень живописной центральной аллеей. Мы с Лейлой отправились туда, чтобы внимательно изучить окрестности. Посмотрели на бухты - они носили названия Кадыкёй и Мода, и мыс между ними тоже назывался мысом Мода. Теперь нам предстояло выяснить, что означает загадочное «Одна внутрь. Две наружу». Мы бродили повсюду, но не нашли ничего такого, что выделялось бы на фоне всего окружающего и могло подсказать нам, в чем смысл таинственного послания паши. Единственным заметным объектом в парке был маяк, построенный на самом кончике мыса. У нас возникла мысль, что он имеет какое-то отношение к нашим поискам. Во всяком случае, больше мы ничего интересного не заметили и потому решили тщательно осмотреть маяк: хотя эта перспектива вовсе не выглядела такой уж многообещающей, ничего более разумного нам в голову не пришло.

Сначала я надеялся обнаружить на краю мыса ступени , ведущие к воде. На Мраморном море, где не бывает приливов, а берега довольно крутые, такие лестницы не редкость - их делают; для того, чтобы пассажирам удобнее было садиться на суда, подходящие к причалу вплотную. Мне думалось, что стоит поискать ключ к отгадке тайны старого паши в подобном месте, но скоро я выяснил, что весь парк окаймляют неровные скалы.

Маяк был примитивным конусообразным сооружением с одной дверью, которая оказалась незапертой. Внутри него мы не нашли ничего, что могло бы обратить на себя наше внимание. Я пришел к выводу, что надо провести под крышей маяка побольше времени: тогда мы могли бы отключиться от внешнего мира и проникнуться атмосферой этого места, после чего нас, возможно, посетило бы озарение. Нам больше ничего не оставалось: нужно было только расслабиться и ждать, когда на поверхность дремлющего сознания всплывет необходимая подсказка. Поскольку Лейла уже привыкла относиться ко мне как к волшебнику, чьи советы всегда имеют глубокий смысл, она и не подумала возразить мне. Когда я сказал, что не надо впадать в панику и следует просто подождать, она тут же ответила: «Прекрасно. Как хочешь, так мы и сделаем». Услышав, что я собираюсь остаться в этой башенке на всю ночь, Лейла заявила, что ни в коем случае не бросит меня одного.

В результате мы с Лейлой переночевали на маяке, но нам так и не удалось добиться необходимой отрешенности сознания из-за влюбленных парочек: они устраивались снаружи, среди береговых скал, и чем только не занимались. Нас то и дело душил смех, и это мешало сосредоточиться. В такой обстановке ни о каком озарении и речи быть не могло.

Утром мы сошлись на том, что надо будет вернуться сюда в будний день. Вскоре нам представилась такая возможность, мы снова приехали в Модабурну и всю ночь провели в башенке маяка, устроившись на полу. Лейла сразу же свернулась калачиком и заснула; я тоже дремал время от времени, но на рассвете проснулся окончательно. Я лежал на спине, опираясь плечами на стену , и вдруг увидел первые лучи солнца , падающие из окна у меня над головой. Поглядев вверх, я заметил огромную паутину. Меня поразили ее размеры, и я принялся ее рассматривать. Через минуту-другую я перевел взгляд на лампу под потолком и обнаружил, что она состоит из массивных хрустальных долек. В первый раз я обнаружил что-то такое, что можно было сосчитать. Я почувствовал прилив надежды и разбудил Лейлу. Не сообразив спросонок , где она находится, девушка испуганно прижалась ко мне и спросила, что случилось.

- Посмотри на лампу, - сказал я. - Видишь хрустальные дольки? - Это была карбидная лампа с дистанционным управлением; когда она работала, свет, преломляясь, выходил сквозь хрусталь.

- Их можно сосчитать, правда? - откликнулась Лейла.

- Как по-твоему, что-нибудь здесь соответствует словам паши «одна внутрь, две наружу»? - спросил я. Не задумавшись ни на секунду, она выпалила:

- Конечно! Чтобы засунуть в лампу руку, надо отодвинуть одну дольку, но чтобы вытащить оттуда небольшую вещицу, надо отодвинуть две. Значит, внутри лампы что-то лежит.

- Что ж, сейчас мы проверим твою догадку, - сказал я. Лампа висела не слишком высоко, но поблизости не нашлось ни одного предмета , на который я мог бы забраться. - Попробуй залезть мне на плечи и достать до лампы, - предложил я Лейле.

- Но у меня слабые руки, и я не смогу подтянуться, когда ухвачусь за нее, - возразила она. - Давай я сама подсажу тебя, а ты все сделаешь.

Мы немного поспорили, однако вскоре придумали более удобный способ; я забрался наверх и просунул руку внутрь лампы. Как и следовало ожидать, мои пальцы сразу на что-то наткнулись. Это оказалась шкатулка, сделанная из очень прочного дерева. В Турции это дерево называется шимшир, а у европейцев - самшит. Иудеи и мусульмане вырезают из него шкатулки для специального масла и носят их с собой, чтобы совершать помазание во время молитвы. Крышка шкатулки, которую мы обнаружили, была плотно запечатана воском. Спустившись вниз со своей находкой, я спросил Лейлу, где она хочет ее открыть. , - Сюда могут прийти, - сказала она. - Уже совсем рассвело (была половина пятого утра), так что лучше поедем домой.

И мы двинулись в обратный путь. Время от времени Лейла опускала руку ко мне в карман, куда я положил шкатулку, и гладила ее.

- Что ты рассчитываешь там найти? - спросил я. - Какую-нибудь драгоценность - алмаз, жемчужину? Разве в такой маленькой коробочке может уместиться что-нибудь ценное? - В ответ Лейла только хихикала, и мы вернулись домой, полные приятных надежд.

Когда мы приехали, я поставил шкатулку на стол. Мы не торопились открывать ее - сначала выпили чаю, потом я побрился, а потом Лейла приготовила нам завтрак. Лишь часа через два мы наконец собрались открыть шкатулку, уже зная, что найдем внутри. Мы были уверены, что нас отправят куда-нибудь еще.

Так оно и вышло: в шкатулке лежала бумажка с очередной подсказкой, гласившей: «Докузунджу богум раксе ахенин». В переводе это означало: «Девятая развилка, железный маятник». Лейлу охватило такое негодование, что она кинулась на пол и растянулась навзничь, - сначала мне даже показалось, что она упала в обморок.

- Вставай, - сказал я. - Неужели ты ждала чего-то другого? Что ты надеялась найти в крохотной шкатулке, которую в старые времена, наверное, таскал с собой какой-нибудь фанатик? Если бы паша положил туда дорогую жемчужину, он не оставил бы шкатулку в таком месте. Ты же сама все понимаешь.

- А зачем тогда он так старательно ее прятал? - возразила она.

- Кто его знает, - ответил я. - Возможно, эта бумажка была в его глазах не менее ценной, чем самая большая жемчужина. А может, он сделал это под влиянием болезни, уже в горячке. Но что же такое «девятая развилка»? Где она может быть?

- Я знаю, - сказала она. - Она находится в том самом месте, откуда мы сегодня приехали. Иначе он написал бы что-нибудь другое. Раз предыдущая подсказка была найдена там, надо снова отправляться к маяку и искать около него эту девятую развилку и железный маятник. - Она немного подумала, а затем добавила: - Помнишь флюгер на крыше маяка? Он сделан в форме петушка, который поворачивается по ветру. Может быть, где-нибудь там и болтается этот несчастный маятник?

Мы решили, что вернемся в Модабурну, но лишь после того, как примем душ и чуточку отдохнем. В отличие от меня, Лейла успела выспаться ночью и теперь была готова тронуться в путь когда угодно. Приехав к маяку, мы поняли, что идея с флюгером ничего не даст. Он лениво поворачивался вслед за ветром, и никакого маятника на крыше мы не увидели. Внутри маяка тоже не нашлось ничего такого, что могло бы навести нас на мысль. Я вышел на солнечную сторону мыса и задумался, рассеянно глядя на музей Топкапы-сарай. Лейла подошла ко мне сзади.

- Хочешь все бросить? - спросила она.

- Нет, - ответил я , - мы не сдадимся, но, может быть, нам опять придется ждать, пока сработает интуиция. - Я заметил, что на краю мыса, где мы стояли, растет целая роща очень старых оливковых деревьев. Некоторым из них было, наверное, уже лет по пятьсот, и их стволы приняли самые уродливые и причудливые формы. Такие деревья кажутся вечными.

Разглядывая оливы, я обратил внимание на то, что стволы многих из них разветвляются. Может быть, где-то здесь и надо искать девятую развилку с маяником? Я насчитал около девяноста деревьев: у одних основной ствол делился на двенадцать, а то и на шестнадцать толстых ветвей, а у других - только на три. Мне пришло на ум, что нужно найти оливы, стволы которых имеют девять развилок.

За этим занятием мы и провели целый день. Наши поиски продолжались почти десять часов, и когда стемнело, мы совсем упали духом. Я расстроился да же больше Лейлы, и теперь настала ее очередь меня подбадривать.

- Подождем, - сказала она. - Рано или поздно отгадка найдется.

На следующий день я решил отдохнуть и спросил у Лейлы, не хочет ли она сходить в театр или в кино на какой-нибудь ковбойский фильм. Я даже выдвинул предложение взять напрокат лодку и отправиться на рыбалку, хотя ни я, ни Лейла никогда в жизни не ловили рыбу. В общем, мне хотелось к морю, но Лейла предложила пойти на скачки, и я не стал спорить. Она выиграла двадцать четыре турецких лиры, а я встретил на ипподроме кучу приятелей. Отведя Лейлу в сторонку, я сказал ей:

- Ну вот, замечательно. И как нам быть дальше?

Теперь все знают, что у меня новая подружка, о которой никто и слыхом не слыхал. Для них ты таинственная незнакомка. Не надо нам было сюда приходить. А ты еще хочешь, чтобы я тебя всем представил.

Лейла заявила, что не видит в этом ничего страшного и по-прежнему хочет познакомиться с моими друзьями. Тогда я решил подразнить девушку и стал представлять ее, говоря что-нибудь вроде: «Лейла, которую я подцепил на улице», или «Лейла, которую я встретил в поезде», или просто «Лейла из Каира», «Лейла, моя подруга». Лейла надулась и сказала, что она старше меня на два года. Неужели я забыл о том, что мне следует проявлять к ней уважение? Вскоре настроение у нас обоих испортилось и пропала даже охота разговаривать друг с другом. Я начал вспоминать, какие препятствия нам уже пришлось одолеть в поисках сокровища, и меня охватило отчаяние. Я почувствовал, что теряю надежду. Наконец этот тоскливый день кончился.

На следующее утро, когда я брился, меня осенило - я понял, где надо искать железный маятник, и принялся что-то напевать от радости. В умывальную заглянула Лейла и заметила, что я в отличном расположении духа.

- Я разгадал эту загадку, - пояснил я;

Она недоверчиво посмотрела на меня . Потом укоризненно воскликнула:

- Как ты мог пойти бриться, зная ответ и не поделившись со мной?

Я был уверен, что моя догадка правильна, и сказал Лейле, что мы вернемся на маяк и я заберусь наверх, в то самое место, откуда достал шкатулку. Там наверняка есть отверстие в стене, в которое можно выглянуть только под одним-единственным углом.

- Откуда ты знаешь? - спросила она.

- Знаю, и все, - ответил я.

Тогда она предложила отправиться в Модабурну не откладывая, но я сказал ей, что договорился о встрече с одной своей подругой и сегодня буду занят. Лейла очень огорчилась и попробовала было уговорить меня перенести встречу или, по крайней мере, ограничиться ланчем с этой подругой, а потом вернуться домой, но я был тверд.

- Нет, - сказал я, - так не пойдет. Она моя подруга, и она хочет побыть со мной, поэтому я проведу с ней целый день. А если сделать так, как предлагаешь ты, я успею только сказать «доброе утро, как поживаешь, спасибо за ланч»! Нет уж, я обязательно сдержу обещание и буду гулять с ней до вечера. Разве ты не видишь, как тщательно я бреюсь?

Лейла поняла, что меня не переубедить, и оставила эту затею.

- Прекрасно, - сказала она. - Завтра мы поедем в Модабурну и снова поищем железный маятник . А сегодня я отдохну одна. Не стану ни причесываться, ни умываться! Я решила, что буду бродить по твоему большому дому и заглядывать во все уголки. Может, почитаю немножко, если возникнет такое желание. Словом, буду бездельничать!

Я распрощался с ней и пошел на свидание. Вернулся я уже после полуночи.

На следующий день мы снова поехали в Модабурну, и теперь, когда я уже знал, как забраться наверх, очень скоро выяснилось, что там действительно есть единственное отверстие в стене. Через него можно было смотреть только в одном направлении. Не знаю , зачем оно было проделано - может быть, в этом направлении маяк должен был светить ярче , чем в других. Выглянув в отверстие, я увидел в четырех-пяти футах от себя оливковое дерево, на котором висела какая-то железная штуковина. Это оказался тот самый маятник. Если бы я мог просунуть руку в дыру, через которую смотрел наружу, я снял бы его с ветки, не слезая на землю. Вниз я спустился со спокойным и непроницаемым лицом. Лейле не терпелось услышать, что я нашел.

- Ну как? - спросила она. - Там он или нет?

- Да, он там, - ответил я, - висит на ближайшем дереве.

Мое спокойствие сбило ее с толку .

- Почему ты говоришь об этом так равнодушно? Что тебе не нравится? Почему я не вижу на твоем лице никакой радости?

Я пожал плечами и сказал ей :

- А чему я должен радоваться? Снимем маятник и найдем очередную инструкцию - один Бог знает, куда нас отправят на этот раз!

Но Лейлу не смутил мой скептицизм.

- В конце концов, - сказала она, - мы продвигаемся к сокровищу шаг за шагом и делаем то, что от нас требуется. Очередной этап, похоже, завершился успешно. Не понимаю, отчего ты так мрачен!

- И не пытайся, - отрубил я.- Такое уж у меня настроение.

Когда мы вышли из маяка , я стал медленно и очень тщательно отряхиваться, и Лейла прямо-таки извелась от нетерпения.

- Ради всего святого, - воскликнула она,- что ты собираешься делать теперь?

Сохраняя невозмутимость, я подошел к дереву и обернулся к Лейле.

- Я собираюсь залезть на дерево и снять этот чертов маятник, а потом мы откроем его и поглядим, что там спрятано.

- Отлично, - сказала она, - я подожду и не буду больше тебя торопить.

Я посмотрел вверх и спросил Лейлу, видит ли она маятник, висящий на ветке. Она сказала, что нет, и я предложил ей прижаться щекой к моей щеке: тогда то, что я вижу левым глазом, она увидит правым. Она последовала моему совету и сначала не могла ничего разглядеть, но после некоторых усилий ей это удалось. Я залез на дерево и, добравшись до маятника, обнаружил, что он совсем маленький - величиной со спичечный коробок, если не меньше. Это была круглая штучка на железном стержне толщиной, наверное, в восьмую часть дюйма, прикрученном к ветке проволокой. Я попытался понять, как открывается корпус маятника, но он оказался наглухо запаянным. Тогда я разбил его камнем и, как ожидалось, нашел внутри очередную бумажку.

Лейла пожалела, что мы не поехали домой и не открыли маятник там, приняв обычные меры предосторожности, но я сказал ей, что мне все это надоело и если кто-нибудь подойдет к нам и спросит, что это мы делаем, я расскажу ему все от начала до конца.

- Ну и напрасно, - сказала она.

- Извини, - ответил я, - но я веду себя так, как считаю нужным. Придется тебе смириться.

Лейла взяла меня за руку, прижала ее к себе и улыбнулась.

- Ладно, - сказала она, - поедем домой.

Мы двинулись в обратный путь, и по дороге я перевел Лейле указание, написанное на бумажке. Эта бумажка была больше предыдущих, и на ней паша написал целое развернутое предложение, а не просто несколько слов. Я прочел: «Акдениз кабусу орта таши кальдириниз», то есть «Ворота, обращенные в сторону Средиземного моря, поднимите средний камень».

- Что ж, - сказал я, - теперь все ясно. Мы начали с усадьбы паши и туда же возвращаемся. Первую записку мы нашли под мраморной плитой, а клад спрятан у ворот, обращенных к морю. Вместо того, чтобы написать «южные ворота», паша написал «ворота, обращенные в сторону Средиземного моря». Надо только определить, где находится нужный нам камень, внизу или в самой арке? - Насколько я помнил, там все было вымощено каменными плитами. Под тяжелыми дверьми ворот тоже были уложены такие плиты, и нам, по-видимому, предстояло поднять среднюю из них. По моей прикидк , она должна была весить фунтов девяносто или даже сто. Я был уверен, что на сей раз мы найдем сокровище.

Я позвал двоих юношей - абхазцев, наших друзей, и сказал Лейле:

- Если мы что-нибудь отыщем, я не возьму ничего. Мне не надо никакого вознаграждения, но я хочу, чтобы ты наградила этих людей. - Она попыталась было убедить меня в том, что я должен взять себе часть клада, но вскоре поняла, что меня не переспоришь.

Я был абсолютно уверен, что сокровище находится в указанном месте, и думал лишь о том, как поднять тяжелую плиту, чтобы до него добраться. Эту проблему мы пытались решить в течение целой недели. Съездив к поместью паши и осмотрев ворота, мы увидели, что земля под ними вымощена большими тяжелыми плитами, а над ними, на пороге ворот, выложен ряд из восьми маленьких, очень ровно обтесанных камней. Нам стало ясно, что клад не может скрываться под этими маленькими камнями. Там попросту негде было его спрятать. Если под воротами действительно было что-то спрятано, оно могло лежать только в земле, но это казалось невероятным. В проеме арки помещались три плиты, но если сокровище находилось под средней из них, как мы могли его извлечь? Нельзя же было делать это на глазах у всех.

Один из наших помощников-абхазцев предположил, что ворота были построены очень давно, а когда паша прятал под ними клад, он вынул среднюю плиту и заменил ее другой, более тонкой, - иначе там не хватило бы места для сокровища. Если эта догадка была правильна, можно было рассчитывать, что плита вынется относительно легко. Я прикинул на глаз, как провести эту операцию, и пришел к выводу, что нам все равно понадобятся рычаги и ломики. Кроме того, камень в любом случае не удалось бы поднять совершенно бесшумно. Ворота были ярко освещены уличными фонарями, и на звук первого же удара кувалдой по ломику из окон общежития высунулась бы сотня любопытных. Перед нами стояла серьезная задача, и я долго ломал над ней голову. В конце концов решение было найдено.

Приближалось тридцатое августа. В этот день турки устраивают большой праздник в честь годовщины крупной победы, одержанной во время войны за независимость. Эта война разразилась после Первой мировой, а победа была одержана турецкими ополченцами над греческими захватчиками. Вечером тридцатого августа все напиваются допьяна и высыпают на улицы, а потом бывает праздничный салют - серия залпов из двадцати одной пушки и другая, из ста одной пушки. Днем проходят военные парады и на улицах царит беспорядок - весь город кипит и бурлит от радости.

В этот праздник победы люди гуляют целые сутки. (Сейчас он уже не отмечается так широко. Мы стали относиться к подобным вещам гораздо сдержаннее.)

Мы решили, что попытаемся достать сокровище именно тридцатого августа, ближе к вечеру. Определив день, мы стали разрабатывать конкретный план операции. Один из помогавших нам юношей был инженером и хорошо разбирался во всякой технике. Ему пришло в голову, что если он и его друг переоденутся в форму муниципальных рабочих, никто не помешает им выкопать во дворе большую яму, якобы для устранения протечки в канализационной системе. Мы договорились, что они возьмут с собой сварочный аппарат и накроют его брезентом. Под таким прикрытием можно было бы незаметно сделать все необходимое.

- А если кто-нибудь позвонит в городские службы и станет выяснять, почему вы работаете в выходной? - спросил я.

- Тридцатого августа на такой звонок никто не ответит, - уверенно заявил молодой абхазец. - Будут приниматься только аварийные сигналы. Если кто-нибудь позвонит в муниципалитет, там просто не снимут трубку.

- Но раз можно сообщить об аварии, значит, какие-то специальные линии все же будут работать, - возразил я.

- Что ж, - сказал юноша, - значит, придется рискнуть.

Все было тщательно подготовлено. Мы отыскали производителей, у которых закупалась форма для муниципальных рабочих, пришли туда, сказали, что нам срочно нужно заменить два комбинезона на новые, и пообещали заплатить за них сколько потребуется. Мы объяснили продавцам, что комбинезоны испорчены по нашей вине и мы не хотим, чтобы городские власти об этом узнали. Никто ничего не заподозрил.

Тридцатого августа, примерно в половине пятого вечера, наши друзья отправились к общежитию и начали копать во дворе. Им удалось незаметно снять среднюю плиту под воротами и извлечь из-под нее довольно объемистый сундучок. Часам к восьми они закончили операцию и вернулись ко мне домой, где ждали я и Лейла. На следующий день я сходил к бывшему поместью паши и убедился, что следы вчерашней работы во дворе практически не видны. Нам на руку сыграло еще и то, что предыдущей ночью вокруг общежития толпами бродили пьяные и кого-то вывернуло наизнанку у самых ворот!

Так завершились наши поиски сокровища. В сундучке оказалось немало золота и драгоценностей. По моей приблизительной оценке, стоимость всего клада составляла не менее двух миллионов долларов, а может быть, и больше. Кое-какие драгоценности Лейла оставила себе, но все прочее обратила в деньги. Ей помог в этом ювелир, к услугам которого прибегали все члены нашей семьи, и она хорошо наградила обоих наших помощников. Сначала они отказывались от вознаграждения, но я велел им взять деньги, и они повиновались. Потом Лейла настояла на том, что должна возместить мне расходы, которые я понес во время поисков сокровища. Она заявила, что долги надо возвращать. Ничего не поделаешь - как я ни протестовал, она уговорила меня принять сумму, которая могла бы покрыть все мои расходы в течение нескольких лет.

Я проводил Лейлу в аэропорт «Ешилкёй» и поехал домой, но по дороге задержался в одном клубе и вернулся к себе лишь после ужина. К моему удивлению, на пороге меня встретила Лейла. Я знал, что она уладила все свои финансовые дела в Оттоманском банке и никаких сложностей при этом не возникло, поэтому не мог придумать ее задержке никакого правдоподобного объяснения.

- Что случилось? - спросил я у нее.

- Я решила вернуться, - ответила она .- Полечу домой послезавтра, а может, задержусь и еще на денек-другой.

- Но почему? - недоумевал я. Тогда она сказала:

-Знаешь, я провела с тобой столько времени и мы по-настоящему подружились, но еще ни разу не спали вместе. Почему бы нам не узнать друг друга поближе? Я ведь не девственница. Я свободная женщина.

Это было еще одно из тех приключений, которых я никогда не забуду.

Впоследствии Лейла вышла замуж за одного дипломата из Египта, и мы с ней встретились снова - на этот раз совершенно случайно. Шел 1958 год, они с мужем садились в такси у отеля «Хилтон» близ Так-сим-сквер, и Лейла заметила меня на улице. Она открыла дверцу такси, закричала «Мурат!» и побежала за мной вдогонку. Это была очень теплая встреча. Мы провели втроем несколько дней, наполненных развлечениями.

Женитьба на Мэйзи

Осенью 1943 года, после того как поиски сокровища благополучно закончились и Лейла уехала обратно в Каир, я начал занятия на четвертом курсе медицинского факультета. До получения диплома врача мне оставалось еще два года, но той же зимой я покинул университет.

Виновницей моего ухода стала, молодая сотрудница Института биохимии при Стамбульском университете, которая обошлась со мной несправедливо.

Она хотела раздобыть билеты на ежегодный кавказский бал, а когда я отказался помочь ей в этом, поставила мне минусы за все лабораторные работы. Я не знал, что она сделала, пока не явился на устный экзамен. Профессор Хаврович, к которому я попал, устроил мне очень суровую проверку, он задавал вопросы, выходящие за пределы учебной программы. Я знал, что отвечаю хорошо. Профессор Хаврович был немцем, но говорил по-французски, и мы с ним беседовали на этом языке, в то время как всем остальным студентам приходилось пользоваться услугами переводчика. Я отвечал экзаменатору правильно, однако он продолжал задавать мне все новые вопросы.

Наконец он задал мне вопрос на тему, которую мы не изучали - я был в этом совершенно уверен. Профессор спросил меня о грудном молоке и об изменениях в его составе, возникающих во время новой беременности, когда женщина еще кормит предыдущего младенца. Эта тема не входит в программу курса морфологии - ее изучают позже, в рамках курса патологии, но в тот день я сдавал именно морфологию. Сообразив все это, я спросил у него:

- Почему вы меня не отпускаете? Неужели я в чем-нибудь ошибся? Он ответил:

- Извините меня - я убедился в том, что вы прекрасно знаете мой курс. Вы добросовестный студент, и я хотел бы поставить вам хорошую оценку. Но я не могу сделать этого из-за результатов ваших лабораторных работ. Честно говоря, я просто не знаю, как поступить!

Экзамен по морфологии был у меня последним. Я сдал анатомию, изучив пособие в четыре тысячи страниц, а также физиологию и гистологию - в каждом из учебников по этим предметам было по две тысячи страниц. Эти экзамены считались самыми трудными, так как к ним было тяжелее всего готовиться. Биохимия же была у нас второстепенным предметом. Курс биохимии опирался в основном на лабораторные работы, и в пособии по нему было всего двести сорок страниц. Я не мог понять, в чем дело.

- Разве с моими лабораторками что-то но в порядке? - спросил я.

- У вас стоят за них сплошные минусы, - ответил профессор.

- Но у меня не было ни единого минуса! - возразил я, однако он сказал, что в моем табеле отмечены отрицательные результаты. Мы разговаривали по-французски, и преподавательница, которая вела у нас лабораторные работы, - она тоже присутствовала на экзамене, - не понимала, о чем идет речь. Профессор подозвал переводчика и спросил у девушки, почему она поставила мне минусы. Эта девушка была подругой моего товарища по Галатасарайскому лицею, но хотела гулять со мной. Поскольку мой товарищ любил ее, я старался держаться от нее подальше и поэтому не достал ей билетов на бал. Когда профессор спросил обо мне, на ее лице появилась злорадная усмешка, и она ответила:

- В табеле все правильно. Я поставила ему то, что он заслужил, - и тут она посмотрела прямо на меня . По ее лицу вновь скользнула усмешка, и я мгновенно понял, что произошло.

Я не мог прямо выразить ей свое возмущение, потому что она была женщиной, но я страшно разозлился, и мои эмоции отразились на моем лице. Другой ассистент, мужчина, заметил это и очень встревожился. Он подскочил к нам, испугавшись, что я сделаю с девушкой что-нибудь ужасное, и втиснулся между нами , пытаясь оттеснить меня грудью. Увидев перед собой этого человека, я точно сорвался с цепи . Хотя он был крупным мужчиной, я схватил стоявшую рядом табуретку и опустил ее ему на голову с такой силой, что он запутался в ножках и тем, кто был в комнате, не сразу удалось его высвободить. Тем временем я дал волю кулакам и ногам - потом говорили, что я сломал ему несколько ребер. По натуре я боец - в таком духе меня воспитывали. Когда я взбешен, от меня можно ждать любых неприятностей. Весь университет пришел в волнение, и люди бросились на меня со всех сторон, стараясь утихомирить. В то время я всегда носил с собой пистолет. Вынув его из кобуры, я дважды выстрелил поверх голов, а потом выгнал всю эту толпу - их было чуть ли не тысяча человек - прочь из университета. Они выскочили на улицу Баязит, а я все еще гнался за ними . По дороге я стрелял в землю, но никто не пострадал.

Нечего и говорить, что меня исключили. Некоторые влиятельные профессора пытались сказать слово в мою защиту. Они предлагали разрешить мне пересдать экзамен на честных условиях. Мой экзаменатор, разобравшись в ситуации, тоже поддержал это предложение, но поскольку большинство преподавателей, желавших помочь мне, были кавказцами и знали меня лично, я отказался. Если бы я был бедным юношей из деревни, мне вряд ли предоставили бы такой шанс. Университет разочаровал меня, и я решил, что не стану продолжать учебу. Несмотря на высокие оценки, полученные мной на всех прочих экзаменах, четвертый курс у меня пропал, и мне пришлось бы посещать все занятия заново. Я решил оставить Стамбульский университет, но не собирался бросать медицину: мне по-прежнему очень хотелось стать врачом. Я думал, что продолжу свое обучение где-нибудь еще. В то время ни в одном из других турецких университетов не было медицинского факультета.

Я решил, что посвящу полгода или год изучению немецкого языка, а потом отправлюсь в Вену, чтобы завершить образование. Я подготовился к отъезду, приобрел визу и билет на поезд, но вскоре Вену начали бомбить. Ехать туда было невозможно. Город, а заодно и университет, закрыли для иностранцев. Так моим попыткам получить медицинское образование пришел конец, и я отказался от своего замысла. Теперь я не жалею, что бросил учебу в Стамбуле, и если бы передо мной снова встал тот же выбор при тех же условиях, я сделал бы то же самое. Жаль только, что меня вынудили так поступить. Я всю жизнь мечтал стать врачом.

Оглядываясь назад, я чувствую ностальгию по тем дням. К моей тоске примешивается и ощущение утраты. Несмотря ни на что, это было хорошее время. Я был окружен друзьями, и мы через многое прошли вместе. В ту пору я продолжал встречаться со многими женщинами, но меня уже начинало удручать отсутствие глубины в наших отношениях. В ранней юности у меня сложилось мнение, что женщина - Божий дар мужчине, и наоборот. Я считал, что мы должны наслаждаться друг другом и получать от взаимного общения как можно больше удовольствия. Но когда я встретил Зухаль на ее смертном одре, она научила меня, что все это не так просто, как кажется. И то, что она открыла мне в дни нашей близости, стало принимать в моей душе форму потребности в другом человеке.

Зухаль объяснила мне, что и у мужчины, и у женщины есть свои достоинства, но если их объединить, получается нечто большее, чем простая сумма этих достоинств. Мужчина, говорила она, сам по себе не является завершенным существом, но мужчины и женщины вместе составляют человечество. Представители разных полов по отдельности - это лишь половинки целого. Так обстоит дело, если смотреть на него с биологической и физиологической точек зрения. Она добавила, что существуют еще и невидимые достоинства и достижения, которые дополняют общую картину.

Когда она сказала мне обо всем этом перед тем, как умереть, я воспринял только ее слова, а не то, что стояло за ними. Тогда мне было достаточно увидеть, что мужчина и женщина сами по себе неполноценны, но объединяясь, они дополняют друг друга. Когда представителей разных полов влечет друг к другу, это просто стремление к целостности. Только это я тогда и понял. Но теперь я знаю, что за этим, как и за нашим человеческим существованием вообще, скрывается еще и многое другое. Сближаясь в обычном смысле, мужчина и женщина еще не обретают подлинной целостности: чтобы это произошло, они должны образовать некий духовный союз и стать частью этого союза. В качестве первого шага они должны достичь большего единения, чем при обычной близости. Я догадывался, что для этого необходимо влюбиться.

Когда я встретил Зухаль, во мне произошла глубокая перемена. Я не знал, люблю ли я ее, но в наших отношениях было нечто ценное, не известное мне из прежнего опыта. Я тосковал по этой девушке. Хотя я и наслаждался плотской любовью во всей ее полноте, мне все равно чего-то не хватало, и я подозревал, что этим «чем-то» может оказаться влюбленность. Кроме того, я начал догадываться, что между поисками любви к человеку и поисками духовной и божественной любви существует связь. Благодаря своему тесному общению с Иисусом я снова поверил в Бога - но уже не в того требовательного, надменного небожителя, который только и знает, что награждать и карать. Мой Бог был не таким, каким изображает его ортодоксальная религия. Я хотел большей близости с Господом и начал осознавать, что не обрету ее, пока не найду любимую женщину. Чтобы стать полноценным человеком, я нуждался в физической завершенности. Тогда передо мной лишь начинала брезжить догадка, что мне необходимо именно это.

Я стал размышлять над тем, что означает понятие «влюбленность», и через некоторое время пришел к выводу, что влюбиться по-настоящему невозможно. То, что люди называли влюбленностью, было просто тягой мужчины и женщины друг к другу и не соответствовало моему представлению об истинной любви.

Я понимал, что ни одно человеческое переживание не может быть полным, если оно не разделено с кем-то другим. Какими бы законченными индивидуалистами и эгоистами мы ни были, нам все равно хочется поделиться своими чувствами хотя бы с кем-нибудь. Например, если я знакомился на одной из вечеринок с другим гостем и мы заводили беседу, мой новый знакомый очень скоро обнаруживал, что я души не чаю в лошадях. Для этого человека лошадь могла быть просто животным, которое нравится многим. Но если потом ему случалось увидеть лошадей, чья грациозность и красота бросались в глаза, он мог вспомнить меня и мою страсть и заметить своим спутникам: «На днях я встретил - у приятеля одного парня, который помешан на лошадях. Жаль, что его сейчас здесь нет. Интересно, что бы он сказал? Это зрелище наверняка привело бы его в восторг».

Для этого человека важно следующее: то, что он испытывает, ему приятно, и чтобы сделать свое переживание полным, он хочет поделиться им с кем-то другим - с тем, кто способен по достоинству оценить происходящее. Продолжим мой пример: если меня нет рядом, наслаждение моего знакомого, любующегося лошадьми, не будет полным, потому что ему не с кем его разделить. Чувство, возникающее на основе этого стремления поделиться своими переживаниями, и называется любовью. Любовь — это влечение к человеку, который, по вашему убеждению, лучше всех на свете умеет чувствовать то же, что чувствуете вы.

Любое переживание, превосходящее по глубине и насыщенности ваши обычные чувства, усиливает эту жажду с кем-то поделиться. Вас может взволновать какая-нибудь книга или предмет, который вы изучаете, - что конкретно, не имеет значения. Суть в том, что в одиночку вы не можете быть полноценной личностью, переживающей все по-настоящему глубоко.

То же самое справедливо и в отношении половой жизни. - Человек может испытывать сильное желание разделить свою сексуальность и половую жизнь с кем-то другим, кто в состоянии оценить их. Именно поэтому ученики и ученицы часто влюбляются в своих учителей: это дает им возможность сделать секс более насыщенным. Мне казалось, что если вы можете разделить все свои переживания с одним человеком, это значит, что вы любите этого человека. Если вы хотите секса, лучше всего заняться им с этим человеком; если вы прочли книгу или увидели что-нибудь прекрасное, вам тоже хочется поделиться именно с ним. Таким образом вы достигаете завершенности. Любовь - это обретение целостности. Вот какое определение я дал этому чувству, и вот чего я искал. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, насколько идеалистичен этот взгляд, и я оставил свои надежды. Я писал стихи о женщинах, и не только о них, и если бы вы могли сейчас прочесть эти стихи, вам показалось бы, что они написаны несколькими разными людьми. В моих стихах порой находили отражение совершенно противоположные чувства и стремления. Я понимал, что мои взгляды меняются. Вскоре я начал искать женщину, которая могла бы стать мне товарищем.

Мое представление о женщинах стало другим. Я устал от бурных проявлений своей сексуальности и принялся искать рай на земле. Я решил, что мне надо найти женщину, которая поддержала бы меня на жизненном пути, но не обязательно делила бы со мной мои переживания. Я искал спутницу жизни, которая была бы очень мягкой и женственной, хранительницу нашего будущего домашнего очага. Мне не нужна была соратница в битвах, обнажающая саблю рядом со мной; я нуждался в женщине, которая дала бы мне покой и утешение. Мне хотелось, чтобы эта женщина ухаживала за мной, приносила мне кофе, когда я работаю и время от времени уговаривала меня немного отдохнуть. Вот как изменились мои взгляды.

Многие женщины, с которыми я общался, оставались для меня просто подругами. Я не стремился вступить с ними в интимную близость. Среди них были девушки из хороших семей, прекрасно воспитанные и образованные. Многие из них, добросердечные и покладистые, могли бы стать отличными домохозяйками. Но хотя я и начал задумываться о женитьбе, вре мя для этого было не слишком подходящее. Я все еще числился в рядах немецких диверсантов, и меня могли в любую минуту отправить воевать на Кавказ.

Но мои помыслы все чаще обращались к этому предмет , и тут, нежданно-негаданно, я встретил девушку, которая стала моей женой - или, как выражаются на языке нашего племени, моей женщиной.

Когда я впервые с ней встретился, у меня не возникло предчувствия, что это знакомство может перейти во что-то большее. Она была сестрой одного молодого человека, с которым я поддерживал дружеские отношения, хотя наши вкусы и интересы сильно разнились. Ее родители были весьма уважаемыми людьми, абхазцами среднего достатка. Познакомились мы с ней на черкесской свадьбе, куда были приглашены многие кавказцы из иммигрантских колоний в Турции. Сначала я увидел ее издалека, и она показалась мне совсем еще ребенком. Тогда ей было семнадцать, но, несмотря на физическую зрелость, она выглядела моложе своих лет. Веселая, улыбающаяся, она была полна жизни и сразу очаровала меня своей яркой красотой. Я спросил у знакомых девушек, сидевших рядом со мной, кто это такая. Одна из них, приехавшая из того же иммигрантского поселка, сказала: «Это сестренка Фикри. Знаешь Фикри?» Я ответил, что знаю, хотя и не слышал, что у него есть сестра. «Где она была раньше?» - спросил я. Мне объяснили, что она недавно приехала в Стамбул, чтобы продолжить учебу и завершить образование. Моя собеседница подозвала девушку к нам, я предложил ей сесть рядом и сказал: «Я и не знал, что у Фикри такая прелестная сестра. Очень рад с вами познакомиться!» Услышав мой комплимент, она порозовела от смущения. Вот как мы встретились в первый раз.

Потом я еще не однажды встречался с ней на разных вечеринках в нашем клубе, но всегда воспринимал ее как ребенка. Иногда я заходил в дом, где она жила, чтобы навестить жену университетского профессора медицины, хозяина этого дома. Его жена доводилась Мэйзи - так звали девушку - дальней родственницей по линии отца благодаря какому-то браку между представителями их семей, но со мной профессоршу связывало гораздо более древнее родство.

Тысячу лет назад, а то и раньше, наш род распался на несколько ветвей и каждая ветвь получила свою фамилию, состоящую из общего корня «Ган» и особой приставки. Нашей семье досталась фамилия Яган, то есть «Ган» во множественном числе, а другие известные мне ветви носят фамилии Маган (Маан), Багирган и Джилган. Профессорша была урожденной Маган. В давние времена ее предки перебрались с высокогорья на прибрежную равнину. Согласно нашим традициям, девушка из семьи Яганов не может выйти замуж за юношу из семьи Маганов, так как они считаются достаточно близкими родственниками. Ни один мужчина по фамилии Яган не может взять в жены девушку, чья фамилия имеет тот же корень. Я звал жену профессора «тетушкой» и время от времени наносил ей визиты. Каждый раз, приходя к ней, я встречался и с Мэйзи. Наше первое знакомство произошло зимой, еще до того лета, которое я посвятил поискам сокровища. Следующей осенью, в конце ноября, состоялся ежегодный кавказский бал, одним из организаторов которого был я .

Во время танца один из моих близких друзей подошел ко мне и сказал :

- Мурат, почему бы тебе не жениться на Мэйзи?

- С чего бы это? - ответил я.- Как я могу жениться? Ты же знаешь, в каком я сейчас положении. Я только что ушел из университета и хотел поехать в Вену, но этот план провалился. Прежде чем жениться, мне надо самому как-то устроиться. Сейчас не время вступать в брак, да и вообще, я к этому еще не готов. Но мой друг стоял на своем.

- Между прочим, эта девушка в тебя влюблена, - заявил он.

- Как это может быть? - возразил я. - Мы с ней двух слов не сказали. Кроме того, мне двадцать семь, а ей всего восемнадцать. Это слишком большая разница, чтобы заводить роман.

Но Зеки - так звали моего друга - никак не желал уступать.

- Она славная девушка, она любит тебя, и это самая подходящая для тебя пара, - сказал он. - Ты ведь знаешь, как сложно сейчас найти хорошую невесту. Они все меняются, и чем дальше, тем больше.

Я ответил, что не могу жениться на всех девушках, которым я нравлюсь, но он прервал разговор и отправился танцевать с ней. Я сидел в компании друзей, среди которых была одна кавказская девица, неравнодушная ко мне. Нас с ней ничто не связывало, но в тот раз - возможно, под влиянием каприза - она решила со мной пофлиртовать. Мы болтали, шутили и время от времени выходили на танец, но вдруг вернулся Зеки и сказал мне:

- Я говорил с ней и спросил, что она о тебе думает?

- Будь осторожен, - предупредил я его, - ты играешь в опасные игры, а ведь она еще ребенок. Не надо внушать ей неподходящие идеи.

- Брось! - воскликнул он. - Ты сам ее любишь!

- Конечно, люблю, но не больше, чем всех остальных. Не надо заводить серьезные разговоры на эту тему. Тем более с ней! Бывает, что мы поддразниваем друг друга, но она еще маленькая, и ты зря морочишь ей голову.

Однако Зеки не обратил внимания на мои слова .

- И все - таки я говорил с ней, - продолжал он, - и спросил, как она относится к тому, чтобы выйти за тебя замуж.

- Зеки, - сказал я, - если ты будешь гнуть свою линию, я лучше вообще уйду.

Тогда он снова принялся объяснять мне, почему не хочет отказываться от своего замысла.

- Знаешь, как все было? - спросил он. - Я привел ее сюда, на бал, потому что Тасфира-ханым позвонила мне и поинтересовалась, не найдется ли среди нас молодого человека, с которым Мэйзи могла бы пойти потанцевать. Когда я пришел к тетушке Тасфире, она сказала, что Мэйзи не может идти одна, а пригласить ее некому. Тасфира-ханым хотела, чтобы Мэйзи подружилась с ребятами из нашей компании. Я сказал, что с удовольствием отведу ее на бал , но когда я заглянул к Мэйзи, она заявила, что никуда не пойдет. Я спросил, как она себя чувствует, и она ответила, что со здоровьем у нее все в порядке. Тогда я стал уговаривать ее пойти, даже если она не в настроении. Я думал, что в кругу друзей она быстро развеселится. Мэйзи спросила меня, будешь ли там ты, и когда я ответил, что будешь, согласилась пойти со мной. По дороге сюда я спросил у нее, что было бы, если бы ты не собирался на бал, - неужели она тоже не пошла бы? Она отшутилась и сказала, что спрашивала про тебя из любопытства. Но я знаю, что это было не просто любопытство.

- Даже если сейчас ей и кажется , будто она в меня влюблена , завтра все может измениться, так что оставь свою затею.

Но этим дело не кончилось. Когда я танцевал со своей подругой, Зеки в паре с Мэйзи приблизился к нам, и прежде чем я понял, что у него на уме, тронул мою партнершу за руку и сказал:

- Как насчет того, чтобы бросить этого дикаря и потанцевать со мной?

- Он оставил Мэйзи мне и закружился в танце с моей приятельницей. Не знаю, почему он решил вот так взять быка за рога. Если бы все складывалось благоприятно, я и сам мог бы пригласить Мэйзи на танец, но теперь меня, что называется, поставили перед фактом.

Итак, мы начали танцевать, и я заметил, что она дрожит, словно пойманная птичка. Мне захотелось успокоить ее, и я сказал:

- По - моему, Зеки что-то тебе сообщил.

- Да, - ответила она. - Но это не мне решать. — Как и полагается кавказской девушке, она была готова подчиниться решению старших. Я понял, как далеко зашел Зеки. Он взял инициативу на себя, и теперь нам оставалось только поговорить со старшими, чтобы все уладить. Я был в полном смятении и не знал, что делать, но чувствовал, что какой-то разумный выход из этого положения все-таки можно найти.

Глядя на Мэйзи, я не мог не подумать о том, что из нее наверняка получится прекрасная жена. Ее родители были уважаемыми людьми, а сама она - настоящей красавицей с веселым нравом и любящим сердцем. Она определенно привлекала меня, но время для женитьбы было неподходящим, и к тому же я не был в нее влюблен.

Когда все эти мысли пришли мне в голову, я заметил, что уже спорю с самим собой. «Разве ты не отказался от намерения ждать совершенной любви, потому что идеал недостижим? - думал я.- Разве ты не устал? Разве не надоело тебе жить так, как сейчас? Не будет ли это наилучшим выходом? Не поможет ли это тебе покончить с нынешней безалаберной жизнью, стать наконец серьезным и завести настоящую семью?» «Ладно, - ответил я сам себе, - так я и сделаю». Вот как быстро все получилось.

Размышляя о принятом решении, я сознавал, что не влюблен в Мэйзи и не нашел истинной любви с том смысле, в каком я ее понимаю. Но я сознавал и то, что поиски истинной любви могут так ни к чему и не привести. Слишком уж много совпадений для этого требовалось. Любовь, которую я себе представлял, была вряд ли возможна, тогда как сейчас мне предлагали такую любовь, которая благодаря мудрости Всевышнего доступна многим людям. Я видел, что Мэйзи для меня желаннее любой другой девушки из моего круга. Самым большим препятствием теперь казалось то, что я не был готов взять на себя ответственность, связанную с женитьбой. Мое образование еще не было завершено, и хотя я ушел из университета, во мне еще жило внутреннее убеждение, что надо как-то двигаться дальше. Однако если бы я нашел способ продолжить медицинское образование или переключился на какую-нибудь другую область, женитьба могла бы сделать мою жизнь более спокойной и в лице жены я обрел бы товарища, который помогал бы мне справляться с трудностями. Моя половая жизнь тоже вошла бы в правильное русло, и я стал бы цельным человеком, способным решать любые задачи, которые поставит передо мной судьба, - главное, чтобы моя будущая жена стала моей опорой, а не дополнительным бременем на моих плечах. Думая об этом и все боль ше убеждаясь в правильности своего выбора, я стал беседовать с Мэйзи и шутить с ней, чтобы выяснить, каковы ее истинные чувства. Еще в начале нашего разговора, сказав, что готова подчиниться решению родителей, она дала, мне понять, что с ее стороны возражений не будет.

Во время танца я заметил, что она держит в руке пестрый, очень красивый платочек. В его центре был яркий кружок оранжевого цвета, который по краям переходил в желтый, а потом в серый и голубой. Трудно было отвести глаза от этого узора, похожего на световую вспышку. Я спросил, зачем она носит с собой этот платок.

- Все благородные дамы носят платки, - ответила она. - Если бы у меня были длинные рукава, я спрятала бы его туда.

Я решил поддразнить ее.

- Надо было выбрать другой платок, - сказал я. - Этот носить опасно: он слишком явно говорит о чувствах его владелицы. Ведь на нем словно написано большими буквами: «Я вся пылаю. Я горю желтым пламенем. Я бледнею. Я обращаюсь в пепел». Так что если ты пойдешь танцевать с кем-нибудь еще и он увидит этот платок, ему все станет ясно. Ты же знаешь наши обычаи: если мужчина попросит у дамы ее платок, она не может ему отказать. А если ты его кому-нибудь отдашь, это будет все равно что отдать свое сердце.

Мэйзи улыбнулась и ответила:

- В таком случае, я отдаю его тебе.

- Значит, ты так ко мне относишься?

- Ты сам это сказал, - ответила она.

- Ты считаешь, что это подходящий способ выразить свои чувства?

- Думай как знаешь, - уклончиво сказала она.

Я взял у нее платок и положил его в свой нагрудный карман.

- Теперь жалей-не жалей, а дело сделано, - добавил я. - Обратной дороги нет: ты пропала. Для меня не имеет значения, что скажут твои родители. Я уважаю мнение старших, но важные решения я привык принимать сам. Пусть старшие из моей семьи и из твоей обсуждают между собой что хотят. Они могут играть в свою игру, а я буду играть в свою.

Когда новость о нашей помолвке разнеслась по залу, в нем вспыхнуло общее оживление. Не успели мы закончить танец, как Зеки уже поведал о случившемся всем и каждому. Он был ужасно горд, что добился своего. Девушка, которая сидела за столом рядом со мной, вдруг встала и вышла, и ее примеру последовали многие другие девушки и женщины. Некоторые матери с дочерьми на выданье очень расстроились, а мужчины стали громко провозглашать тосты. Зазвенела бьющаяся посуда, и начался настоящий хаос. У оркестрантов забрали все ноты и велели им играть только кавказскую музыку. В то время мы танцевали и под европейскую музыку, но для такого случая она не годилась: в ней было слишком мало энергии и накала, чтобы выразить обуревавшие всех чувства. Танцы сменились сумасшедшими плясками, и пошло гулянье. Меньше чем через год мы с Мэйзи поженились. После свадьбы моя жизнь стала совсем другой.

Мэйзи оказалась чудесной женой, и я был по-настоящему счастлив. Я был очень требовательным мужчиной, а Мэйзи - очень отзывчивой женщиной со здоровым отношением к сексу, восприимчивой к вещам, о которых она прежде ничего не знала. Ей, как и мне, не мешали никакие предубеждения, и она реагировала на мои ласки очень естественно. Роль хозяйки дома тоже давалась ей легко: она умела держать себя в обществе и прекрасно справлялась с непривычными для нее обязанностями. В ее лице я обрел ту, о ком мечтал: верную супругу и надежную хранительницу домашнего очага. Тем не менее, мне потребовалось какое-то время, чтобы разорвать связи, которые я поддерживал раньше, и окончательно отказаться от холостяцкого образа жизни, поскольку мои старые знакомые не сразу свыклись с моим новым положением.

Мы сыграли свадьбу 5 февраля 1944 года, а весной я решил вернуться на свои родовые земли и взять на себя управление делами, которыми прежде занимался отец. Я приезжал в Стамбул на несколько дней, а потом снова возвращался на ферму. Такой режим способствовал моему переходу на рельсы семейного существования. Однако и мои родственники, и друзья все равно были уверены, что хорошего мужа из меня не получится, и постоянно спрашивали у Мэйзи, как она могла решиться на такой брак. «Как ты не побоялась доверить свою жизнь этому сумасшедшему? -говорили они. - Из него никогда не выйдет нормального мужа». Но они ошиблись. Я не вступал в близкие отношения ни с одной другой женщиной по меньшей мере в течение пяти лет, и все мое внимание было сосредоточено на моем доме. Я стал очень покладистым и чувствовал себя кораблем, который после скитаний по бурному морю наконец нашел тихую и уютную гавань.

Мэйзи действительно стала для меня не обузой, а крепкой опорой. Врожденный ум и чувство юмора помогали ей преодолевать трудности, связанные с переменой «среды обитания». Иногда мы оказывались в компаниях, где были люди, ведущие совсем не такой образ жизни, к какому она привыкла, и, наблюдая за своей женой, я убеждался, что в общении с ними она безошибочно выбирает правильную линию поведения.

Чаще всего мы встречались с кавказскими иммигрантами, но я пользовался кое-какой известностью и в стамбульском высшем свете, а Стамбул был в то время очень космополитичным городом. Лицей, который я окончил, был настоящей фабрикой по производству молодых повес, а ведь человек не может одним махом порвать со своим прошлым. Бывали такие случаи: я с женой прогуливался по Стамбулу, и вдруг нам навстречу попадалась какаянибудь из моих старых подруг, недавно вернувшаяся из Европы и не знавшая, что я женился. Она подбегала к нам и целовала меня на глазах у жены, точно мы были не о людном месте, а у нее в будуаре. Мэйзи стоически переносила подобные маленькие приключения. Я подготовил ее к таким неприятностям, откровенно рассказав ей все о своих прежних романах и заявив, что твердо намерен провести остаток своей жизни с ней, если она мне поможет. Мэйзи верила мне, и ее доверие было поколеблено лишь значительно позже, когда я встретил женщину, с которой сошелся очень близко. Эта связь не была обыкновенной интрижкой - в ее основе лежало глубокое взаимопонимание и искренняя дружба. Жена стала ревновать меня, считая, что я должен принадлежать только ей, и из-за этого в наших отношениях наступил серьезный кризис.

На первом году нашего брака Мэйзи родила девочку, но мы потеряли ее, когда ей было пять лет. У Мэйзи было еще семь беременностей, две из которых закончились выкидышем. Однажды летом, во время очередной беременности, она заболела малярией, и ей пришлось сделать аборт. Это стало для нее очень сильным потрясением. Аборт был сделан по рекомендации врача, но в результате прекращения беременности у Мэйзи начались обильные кровотечения из носа, и она совсем обессилела от потери крови.

Четверо наших детей уцелели и выросли, и у нас получилась неплохая семья.

Наш род владел в Турции обширными землями, и дела, которыми я занялся, были в основном связаны с нашими угодьями в европейской части Турции, близ города Чорлу. Я решил, что буду жить на ферме и разводить скот. Пока я готовил все необходимое для жизни в провинции, Мэйзи оставалась в нашем стамбульском доме. Но под конец лета, приехав ко мне и впервые увидев нашу сельскую усадьбу, она предложила: «Раз у нас имеется такое хорошее загородное жилье, почему бы мне не перебраться к тебе насовсем? Хотя в Стамбуле и есть кое-какие удобства, которых нет здесь, этот домик достаточно уютный. Жить в нем вполне можно, а мне гораздо лучше с тобой, чем без тебя». Так Мэйзи покинула стамбульский дом и вместо того, чтобы навещать меня только летом, стала проводить со мной на ферме круглый год.

В ту пору дел у меня было по горло. Наши земли уже много лет оставались без присмотра, и за это время накопилось множество проблем, требующих решения. После революции, когда правительство конфисковало наши родовые угодья - отец тогда уже умер, - хозяйничать на них стало практически некому. Когда землю возвратили нашей семье, присматривать за ней взялся мой дядя, сын брата моего деда. Он любил праздную жизнь и был никудышным предпринимателем, так что все быстро пошло под откос. Первая проблема, с которой я столкнулся, взяв на себя управление семейной собственностью, оказалась следующей: хотя юридически земля принадлежала нам, на ней появились скваттеры - незаконные поселенцы. Видимо, они начали потихоньку просачиваться в наши владения еще с 1928 года, и теперь по двум тысячам акров нашей земли были разбросаны их участки. В процессе подготовки полей к засеву и налаживания фермерского хозяйства я стал принимать меры к тому, чтобы избавиться от этих непрошеных гостей. Для начала я объехал дома поселенцев и предложил им очистить мои угодья. Но они принялись спорить и доказывать, что купили эту землю. Тогда я отправился в бюро регистрации земельной собственности, проверил документы и убедился в том, что притязания скваттеров ничем не обоснованы. Когда я сказал им об этом, они ответили, что заключили устную договоренность с моим дядей, Ихсан-беем. Я обратился к дяде, но он все отрицал, а когда я спросил у матери, что ей известно на этот счет, она сказала, что это старая выдумка поселенцев, пытающихся оправдать таким образом свое поведение. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти к юристу и попросить его начать судебный процесс. К требованию вернуть землю мой юрист добавил еще и требование о взыскании со скваттеров арендной платы за то время, в течение которого они незаконно занимали наши угодья. Суд начал рассмотрение иска, но ответчики - их было семь или восемь семей - образовали сплоченную группу человек из тридцати, настроенную очень решительно. Мой юрист оценил ситуацию и сказал, что рано или поздно мы выиграем процесс, но он может затянуться на несколько лет.

В Румелии мы были отрезаны от своих соотечественников, поселившихся в Центральной Анатолии; после смерти моего деда и отца в европейской части Турции осталась лишь небольшая кучка моих ближайших родственников . Дед приобрел здесь 30 000 акров земли на свои собственные деньги - эти владения не были даром султана из Османской династии. Когда дед умер, отец разделил эту землю между членами семьи; доля каждого из новых владельцев составила от 5000 до 6000 акров. Самому отцу тоже достался участок примерно в 6000 акров - именно его и вернули нам после временной конфискации - Отец был единственным , кто пострадал от рук революционного правительства; остальные члены семьи, дядья и двоюродные братья, сохранили свою земельную собственность при себе. Таким образом, незаконные поселенцы из числа живших по соседству фермеров появились только на нашей земле.

Я но хотел втягивать в эту историю своих близких и решил, что выгоню скваттеров самостоятельно. Как следует во всем разобравшись, я понял, что главных противников у меня только двое - они-то и подзуживали остальных, уговаривая их сопротивляться выселению до последней возможности. Я решил объяснить им, что все равно заставлю их убраться с моей земли, как бы ни кончилась наша тяжба и на какие бы уступки суд ни предложил мне пойти. Мне было ясно, что придется объяснить им это на доступном для них языке.

В обычной жизни я человек мирный и терпеливый, хотя иногда бываю немного раздражительным. Но явная несправедливость может совершенно вывести меня из себя, как это произошло на экзамене в университете. Размышляя над проблемами, перед которыми меня поставили, я чувствовал, как в моей душе закипает негодование, и примерно через год после нашего переезда на ферму чаша моего терпения переполнилась.

Я уже упоминал, что наши семейные владения находились поблизости от города Чорлу и у нас была там своя усадьба. Тем не менее, в самом Чорлу у нас тоже был дом, в котором мы проводили зиму. Мэйзи с детьми и моей матерью на время уехала в Стамбул, и я остался в этом доме один, если не считать служанки - она была из местных, но жила с нами. Мне вдруг пришло в голову, что надо нанести ночной визит одному из моих главных противников, который жил километрах в семнадцати от города. Стояла середина зимы, и на дворе шел густой снег. После ужина я предложил нашей служанке сходить в кино - тогда в городском кинотеатре как раз показывали хороший фильм, - добавив, что она может взять с собой свою сестру, а потом навестить родных. Я дал ей денег и сказал, что она может переночевать у себя дома и вернуться утром. Она очень обрадовалась, взяла деньги и отправилась к сестре. После ее ухода я немного выждал, а потом, часов в одиннадцать, оседлал коня и поскакал из Чорлу в поселок, где жил мой противник. Конь у меня был прекрасный, так что спустя час с небольшим я добрался до места назначения. Когда я подъехал к ферме скваттера, было, наверное, около четверти первого. Выходя из дому, я прихватил с собой кусок мяса и сунул его в переметную суму. Прежде чем собаки успели поднять шум, я достал это мясо и кинул им.

Затем я привязал лошадь к ограде и тихо вошел в дом. Скваттер уже улегся спать, и я отыскал ого без труда. Приставив к горлу спящего пистолет, я разбудил его и сказал:

- Вставай и не вздумай разевать рот. Я собираюсь убить тебя! Сейчас мы пойдем к реке, там я тебя пристрелю и сброшу твое тело в воду! - Он задрожал как осиновый лист и стал умолять меня сжалиться над ним, но я не обращал внимания на его просьбы. Я всегда ношу с собой нож; теперь я слегка уколол им скваттера, заставив его подняться и выйти наружу. Потом я отвел его к реке, связал ему руки и бросил на землю.

Сходив за своей лошадью, я привел ее к нему по глубокому снегу. Скваттер рыдал и умолял о пощаде.

Я крикнул ему:

- Ты затеял со мной грязную игру, хотя и знал, что неправ! Ты не прислушался к голосу разума, так что теперь тебе придется умереть. - Я показал на свою лошадь и спросил: - Видишь отпечатки ее копыт на снегу?

- Нет! - прорыдал он.

- И никто не увидит! - воскликнул я. - Вот почему я выбрал такую ночь. Снегопад продолжается; скоро он заметет все следы, и никто не узнает, что здесь произошло. Ты умрещь, как собака!

Скваттер был в панике. Дрожа и рыдая, он кое-как выговорил:

- Если ты отпустишь меня и сохранишь мне жизнь, я сделаю все, что ты хочешь. - Он продолжал причитать в том же духе, и даже сейчас при воспоминании об этом меня начинает тошнить. Мне очень не хотелось делать то, что я сделал тогда, но, к сожалению, я был вынужден прибегнуть к единственному аргументу, который понимают подобные люди. Мне и раньше приходилось сталкиваться с такими проблемами, и благодаря своему воспитанию я умел их решать.

Дав ему вволю поплакать, я наконец сказал:

- Ладно, я отпущу тебя, но помни: отпечатков копыт ты не видел, и если что-нибудь будет не так, я вернусь снова. Если ты не сдержишь своих обещаний, в следующий раз я не буду таким добрым. Вздумаешь на меня пожаловаться - иди жалуйся, но помни, что я тебя предупредил. - С этими словами я развязал ему руки, вскочил на коня и исчез за ближайшим холмом прежде, чем он успел подняться на ноги.

Слава богу, что этим ночным приключением все кончилось и мне не пришлось проливать кровь. Никто не заметил, как я уехал из дома, никто не видел, как я вернулся, - в общем, все сложилось так, как я и рассчитывал. Наша тяжба была прекращена. Скваттер сдержал свое обещание и согласился удовлетворить мои требования. Вскоре о его решении узнали и другие ответчики, так что через два года мои владения полностью освободились от незаконных поселенцев и я принялся заново осваивать землю. Мне пришлось закупить дополнительное оборудование и позаботиться о приобретении домашнего скота. На нашей ферме практически не осталось животных, потому что в 1941 году всех наших лошадей, за исключением шести или семи верховых, забрала турецкая армия. Нам заплатили за них немалые деньги и мы не имели права отказываться от продажи, но весь наш племенной завод оказался уничтоженным. Впрочем, я не хотел больше разводить лошадей. Подумав, я решил заняться овцеводством, поскольку наши пастбища лучше всего годились для разведения овец. В 1948 году, когда я ушел на военную службу, в нашем стаде насчитывалось уже восемьсот голов.

В армию меня призвали поздно: я получил повестку только в 1947 году. В юности, поступив в университет, я добился отсрочки от службы, а потом старался оттянуть свой призыв насколько мог , но когда армия наконец добралась до меня, я, как и другие кавказцы, был определен в кавалерию. По турецким законам мне полагалось отучиться шесть месяцев в военном училище, а потом отслужить еще шесть месяцев в полку, после чего я мог демобилизоваться. К сожалению, после окончания училища курсантов распределяли по местам службы с помощью жребия, и мне выпало ехать в отдаленный район на русской границе - между этим районом и нашим домом лежала почти вся Турция. Вместо полугода я прослужил там целый год. Причиной этого стал конфликт между мной и одним офицером, который был старше меня по званию: три месяца я провел о тюрьме и еще три добавили к моему сроку службы в качество дополнительного наказания. Таким образом, мое отсутствие на ферме продолжалось дольше, чем я рассчитывал, и за эти лишние полгода едва восстановленное мной хозяйство снова расстроилось из - за дурного управления.

Это было очень досадно. Вернувшись домой, я обнаружил, что поля остались невспаханными и незасеянными, да и овец в стаде изрядно поубавилось: одни потерялись, другие сдохли, а третьих продали.

Меня демобилизовали осенью 1948 года. Начинался зимний сезон, в течение которого я мало что мог сделать, поэтому я потратил зиму на прояснение ситуации: оценивал потери, соображал, что нужно восстановить, и пытался хоть как-то наладить ведение хозяйства. Чтобы возместить убытки, я первым делом решил посадить сахарную свеклу. Моя земля как раз годилась для этой культуры, и к тому же рядом был правительственный завод по переработке сахарной свеклы. Эта идея оправдала себя, и на деньги, вырученные от продажи урожая, я механизировал всю свою ферму. Благодаря плану Маршалла я получил возможность купить трактор, грузовик, пресс-подборщик для сена и соломы, зерноуборочную машину, плуги, культиваторы и еще уйму полезной техники. За все это мне пришлось внести наличными лишь 10-15 процентов от рыночной стоимости машин. Такой кредит был открыт во всех странах НАТО после Второй мировой войны.

Моя ферма процветала, дела шли хорошо - и тут вдруг моя сестра заявила, что хочет получить свою долю земельных владений.

Это требование прозвучало чересчур неожиданно, и я попросил сестру дать мне отсрочку еще на два-три года: за это время я намеревался покрыть все убытки, вернуть деньги, затраченные на восстановление хозяйства и превратить нашу ферму в надежное и доходное предприятие. Я согласился с тем, что ей причитается доля земли, но мне нужно было завершить начатое. Однако сестра с мужем стали доказывать, что я делал вложения на свой страх и риск, поэтому они не обязаны ждать, пока мои затраты окупятся. Они сказали, что не собираются возмещать мои расходы и учитывать мои усилия по восстановлению фермы. По их мнению, я работал на ферме не ради блага семьи, а исключительно ради своей собственной выгоды. Тогда я спросил, какую долю земли они хотят получить, и они сказали, что хотели разделить все угодья на участки, закрепить половину из них за собой и вести совместное хозяйство. Когда я предложил им выбрать себе участки и оформить права на владение, они возразили, что ничего не понимают в этих вещах и не могут отличить плохую землю от хорошей. Я посоветовал им найти консультанта и воспользоваться его помощью.

Весь выбор я предоставил им. Я разделил все земли пополам и предложил им определить, какие участки они хотят закрепить за собой. После всех этих хлопот я почувствовал, что сыт по горло семейными дрязгами, и за несколько месяцев ликвидировал всю свою долю. Из-за такой спешки мне не удалось продать землю по максимальной стоимости, но тогда в моей жизни вообще был тяжелый период. Мало того, что сестра огорчила меня своим недоверием, - в моей собственной семье также начался разлад. Как раз в то время в моей жизни появилась новая женщина, и внутренние изменения, происшедшие во мне благодаря этой связи, тоже повлияли на мое решение разделаться с фермой. В моих взаимоотношениях с этой женщиной было много прекрасного, однако из-за реакции окружающих на эту историю она принесла всем немало горя.

Тем не менее, свою технику я не продал. Тогда все мои машины вместе стоили около 150 000 турецких лир при курсе обмена примерно в одну лиру за американский доллар. У доллара в ту пору была гораздо более высокая покупательная способность, чем теперь, но мои машины поступили бы в продажу как подержанные. Никто не стал бы покупать их даже за 25-30 процентов от первоначальной цены, поскольку каждый желающий мог получить новые, внеся за них всего 15 процентов. Сельскохозяйственная техника не была дефицитом. Даже если бы мне удалось продать все свои машины, я не смог бы расплатиться с кредиторами , и я остался с техникой на руках, но без земли, которую мог бы обрабатывать. Тогда я погрузил все наше имущество на трейлеры, снарядил целый караван - в него вошли три тягача с прицепами, набитыми техникой, один джип, немецкий трактор «Юнимок» и еще два очень больших трактора - и отправился на восток, решив уехать как можно дальше. Я не строил никаких планов и не знал, куда еду, но у меня было твердое намерение двигаться до тех пор, пока мне не приглянется какое-нибудь местечко. Кроме моих ближайших родных, со мной были двоюродные братья, взявшиеся вести машины, и за двадцать два дня мы покрыли расстояние в 1865 километров, изредка останавливаясь, чтобы передохнуть, и ночуя под открытым небом.

Это было нелегкое путешествие. Нашу скорость ограничивали тракторы, и время от времени нам приходилось ехать по опасным местам. Мы подвергались нападениям, но были к этому готовы . Иногда между налетчиками и нашим отрядом завязывались перестрелки, но, к счастью, все мы уцелели и никто даже не был ранен. Мне пришлось залатать одну дыру в покрышке , и этим исчерпывался весь нанесенный нам ущерб.

Таким образом наш караван добрался до горы под названием Суфан. Стоя на этой горе в ясный день и глядя на северо-восток, вы можете увидеть на горизонте знаменитый Арарат. В этом районе мы провели шесть лет, занимаясь сельским хозяйством. Один год мы прожили на вершине горы, но я не мог защитить свой урожай от медведей, которые водились там с изобилии. Сколько бы медведей я ни убивал, мне не удавалось контролировать их численность: слишком уж уединенной была наша ферма. И мы переехали снова - на этот раз немного назад, к западу, километров на восемьдесят пять. Там , в провинции Муш, мы провели еще пять лет. Земля в тех краях была дешевой, и я купил довольно большой участок буквально за гроши.

В далекой древности на этой земле жили армяне, и она приносила богатейшие урожаи. В мире трудно найти другое место, где почва была бы такой плодородной. Но потом армян вытеснили курды, которые не возделывали землю. Если бы вы, например, спросили у курда, можно ли вырастить здесь фруктовые деревья, он ответил бы вам: «Да, армяне их выращивали, но теперь нам некогда этим заниматься». И тот же ответ вы получили бы, если бы спросили о любой другой культуре. Иногда от курдов можно было услышать, что армяне разводили прекрасные розы и у них были заводы по производству розовой воды. Если же вы спрашивали, почему сами курды не делают этого сейчас, они говорили: «Потому что мы не умеем. Мы не знаем, как все это делается». Природа в тех краях была уникальная, но я столкнулся с непримиримой враждебностью со стороны местного населения.

Вообще-то я умею ладить с людьми, но вожди курдских племен сразу приняли нас в штыки. Их власть над людьми опиралась на невежество местных жителей, и я был для них словно бельмо на глазу, потому что обучал юношей, нанявшихся ко мне на работу, водить машины и управляться с сельскохозяйственной техникой. Местные авторитеты почувствовали, что власть ускользает от них, и принялись настраивать народ против меня, объясняя свою агрессивность тем, что я язычник. В тех краях живут ортодоксальные мусульмане, а я - не придерживался традиционного исламского вероучения. Мало того - моя жена ходила в синих джинсах и с пистолетом на поясе, а такое нарушение законов шариата было для них нестерпимо.

Пользуясь всеми этими доводами, они восстановили против нас всю местную публику, и через два года после того, как мы поселились в провинции Муш, наша жизнь стала подвергаться серьезной опасности. Я много раз попадал в засады, а на нашу ферму постоянно совершались нападения. Трижды мне наносили огнестрельные раны, а однажды, в 1954 году, я угодил в такую переделку, что спасся буквально чудом.

Это произошло так: я ехал на джипе по горам, в меня выстрелили из засады и ранили. Джип свернул с дороги и покатил под откос, а меня выбросило из кабины. Я увидел, что лечу прямо на огромную скалу, и понял, что это конец. Я знал, что погибну: это было все равно что прыгнуть на мостовую с десятого этажа. Спасения не было. За какую - то долю секунды я успел осознать, что не виноват в собственной смерти, а потому меня ждет освобождение и встреча с Иисусом, и ощутил прилив восторга. Прежде чем удариться о скалу, я даже, кажется, мысленно произнес: «В этом нет моей вины, Господи. Ты призываешь меня к себе, и я иду». Я ничего не почувствовал: удар был слишком сильным. И вдруг чья-то могучая рука будто подняла меня за плечо, как я мог бы поднять ребенка. Я огляделся вокруг, чтобы посмотреть, кто помогает мне встать, и заметил, что стрельба прекратилась. И тут я увидел Иисуса. Это Он поднимал меня на ноги. Потом я заметил человека, лежащего около скалы: не было никаких сомнений в том, что он рухнул на нее вместе со мной. Но я не мог понять, откуда он здесь взялся. Приглядевшись поближе, я с удивлением обнаружил, что незнакомец поразительно похож на меня: я точно увидел самого себя, как на фотографии или в зеркале. Мне очень захотелось помочь ему, и я усадил его рядом со скалой и легонько похлопал по щекам, чтобы привести в чувство. Внезапно его глаза открылись. В тот же миг я ощутил страшную боль с плече, и как только это случилось, человек, сидящий передо мной, пропал, и я остался один с раздробленным плечом. Выяснилось, что я упал в густой кустарник , который рос у подножия скалы, и это смягчило удар. Только тогда я понял, что не погиб, а просто потерял сознание. Вскоре мои помощники заметили меня сверху и спустились по склону, чтобы оказать мне первую помощь и отвести меня домой.

В конце концов наша жизнь по соседству с курдами стала невыносимой. Абхазские старейшины воспитывали меня как воина, и я знал, что среди стрелков мне почти нет равных, - я мог поразить противника, даже скача на лошади во весь опор. В открытом бою победа да досталась бы мне, однако курды всегда нападали исподтишка, и в таком противостоянии у меня практически не было шансов уцелеть. За любым камнем мог прятаться человек с винтовкой, выжидающий удобного случая, чтобы сразить меня наповал, а в тот раз, когда меня подстрелили в машине, я спасся только благодаря вмешательству божественного провидения. Но последней каплей оказалось то, что произошло в 1956 году.

Стоял конец августа, и на моих полях поднималась пшеница. Я засеял ею все холмы, и урожай обещал быть отменным. Однажды ночью, часа в два, я проснулся, что-то почувствовав. Вся комната была залита ярким светом. Бросившись к окну, я увидел, что курды подожгли мои пшеничные нивы. Я возлагал на этот урожай огромные надежды, и теперь он погибал на моих глазах, став жертвой бессмысленной ненависти и вандализма курдов! Мое сердце обливалось кровью, но что я мог поделать? Я велел служанке принести мне кофе, сел и не торопясь выпил его, а потом отправился подсчитывать ущерб. Ну и натворили же они дел! Все мои постройки носили следы вторжения. Шины тракторов были изрублены топорами и вообще все, что только можно было испортить, оказалось испорчено. Меня разорили в одну ночь. К утру я стал полным банкротом.

После этого случая я продержался на востоке еще год, пытаясь хотя бы отчасти восстановить загубленное хозяйство. На меня по-прежнему устраивали засады, и я не раз попадал под обстрел. Наконец я вызвал к себе кое-кого из родственников, попросив их провести некоторое время с моей женой и детьми, а сам поехал в Стамбул, чтобы решить там, как быть дальше.

Незадолго до этого о моих трудностях прослышал один мой школьный товарищ, который работал заместителем начальника отдела кадров нефтяной компании «Шелл». Он написал мне о том, что в его компании, в отделе борьбы с сельскохозяйственными вредителями, освободилось место торгового агента. Им требовался как раз такой человек, как я: он должен был говорить по-английски, уметь читать по-французски и очень хорошо знать жизнь турецкой провинции. В обязанности этого торгового агента входило ведение переговоров с турецкими фермерами и садоводами: надо было знакомить их с химикалиями, предназначенными для уничтожения паразитов, и предлагать им испытать эффективность этой фирменной продукции на опыте.

Человеку, занявшему эту должность, полагалось разъезжать по маленьким турецким поселкам, ночевать, питаться и беседовать с деревенскими жителями, но вместе с тем он должен был иметь достаточно хорошее образование, чтобы участвовать в деловых совещаниях, организуемых компанией на международном уровне. Мой товарищ горячо убеждал меня подать заявление на эту должность, так как, по его мнению, у меня просто не нашлось бы достойных конкурентов.

Я решил последовать его совету, но когда я приехал в Стамбул и явился в компанию «Шелл», обнаружилось неожиданное препятствие: мне был уже сорок один год, а руководители компании запретили принимать на работу людей старше тридцати пяти. Однако начальник отдела борьбы с вредителями - он же возглавлял и отделы сельскохозяйственного и промышленного развития - очень хотел , чтобы моя кандидатура прошла.

Его звали мистер Йенсен, и мы сразу понравились друг другу. Он внимательно изучил мои документы и взял меня с собой в три поездки: в течение одной недели мы с ним побывали на побережье Эгейского моря, на побережье Средиземного моря и в Центральной Анатолии. Он хотел познакомить меня с тем, что уже сделано, и объяснить, что потребуется от человека, который станет их новым представителем. За время этих поездок он окончательно убедился в том, что кандидата лучше меня не найти, и отправил в лондонское отделение компании письмо с просьбой разрешить ему нарушить принятые у них принципы кадровой политики. Его просьба была удовлетворена, и меня взяли на должность торгового агента. Позже я стал заместителем начальника отдела по борьбе с сельскохозяйственными вредителями, а потом и начальником этого отдела.

Впервые в жизни я поступил на службу, за которую мне назначили жалованье. Никто из моих предков, как по отцовской, так и по материнской линии, никогда не работал за деньги. Мне был сорок один год, и я привык к вольной жизни и ко всему, что с ней связано. Поэтому сначала мне пришлось трудновато, однако вскоре я приспособился к новому ритму существования и перестал замечать какие бы то ни было неудобства.

Прослужив в компании «Шелл» всего год, я получил гораздо более выгодное предложение от «Бритиш петролеум». Работа была примерно такой же, хотя она уже не имела отношения к химикалиям. Мне предложили место районного представителя фирмы, и я согласился . Представительство, во главе которого меня поставили, находилось в городе Трабзоне, на Черноморском побережье. Под моим началом работали восемнадцать человек, а платили мне втрое больше, чем в компании «Шелл»; к тому же, у меня была машина с шофером и банковский счет для служебных расходов.

Это была неплохая работа, но после всех приключений, выпавших на мою долю, я стал склоняться к мысли, что мне лучше переехать на жительство в другую страну. Я больше не хотел оставаться в Турции и понимал, что не смогу вернуться на землю предков. Поэтому я решил окинуть взглядом весь мир и выбрать себе страну по вкусу.

Переселение в Канаду

Совершив мысленное путешествие по всему миру, поговорив с разными людьми и перечитав уйму брошюр и путеводителей, я составил список из восемнадцати стран, в каждой из которых мы в принципе мог ли бы обосноваться. В этот список вошли Соединенные Штаты, Канада, Австралия, Новая Зеландия и дюжина африканских государств, а также Франция и Мадагаскар. Я стал копить дополнительную информацию об этих странах и постепенно сокращать свой перечень, вычеркивая из него одну страну за другой. По тем или иным причинам я забраковал их почти все: некоторые страны отпугнули меня своим радикализмом, тогда как другие, на мой взгляд, проводили чересчур агрессивную, империалистическую политику. Наконец в моем списке остались только три названия: Канада, Австралия и Новая Зеландия. Я знал, что если выберу себе новое место жительства, оно будет в одной из этих трех стран.

Мои родственники и друзья были встревожены тем, что я задумал, и сделали все возможное, чтобы отговорить меня от моего замысла. Конечно, мне было немного жаль бросать работу в нефтяной компании, но я твердо решил покинуть Турцию и не собирался менять свое решение.

Тем временем я продолжал работать в «Бритиш петролеум» и пытался определить, какая из трех стран, оставшихся в моем списке, подойдет мне лучше всего. Я не мог сделать окончательный выбор, потому что каждая из них имела свои преимущества перед другими. С точки зрения климата, самой удобной для меня была Канада; кроме того, глубоко в душе я питал симпатию к этой стране. Мне с детства нравились се название и географическое положение. Она находилась на большом материке и потому была не такой изолированной, как Австралия и Новая Зеландия. Вдобавок, у меня были с канадцами деловые связи - не слишком основательные, но все же дающие какую-то зацепку. Будучи президентом турецкого Общества Производителей Фундука - на черноморском побережье многие выращивали эту культуру, - я вел переписку с разными англоязычными странами, среди которых была и Канада. Наши партнеры держали деньги в Монреальском банке, и я открыл там свой личный счет, так что эта страна была для меня не совсем чужой.

С другой стороны, мне нравился стиль жизни, принятый в Австралии и Новой Зеландии. Эти государства казались мне более консервативными, чем Канада; к тому же из-за их удаленности там меньше ощущалось влияние Соединенных Штатов, а я отнюдь не считал его благотворным. Я вычеркнул Соединенные Штаты из своего списка в первую очередь потому, что там процветала расовая дискриминация и белые имели явные преимущества перед людьми с другим цветом кожи. Я опасался, что в будущем Канада может подпасть под влияние своего могущественного соседа и сделаться похожей на него, но пока, насколько я мог судить, ситуация в этой стране была совсем иной.

Не в силах отдать предпочтение какой-либо из трех стран, я подал свои заявки во все места сразу и стал ждать, что из этого выйдет. В качестве последнего средства я отправил в иммиграционные службы каждой из этих стран письма с просьбой снабдить меня специальной литературой с цифрами и фактами, которые помогли бы мне сделать выбор. Я подписался на несколько канадских газет и журналов - а именно, на «Ванкувер сан», «Ледевуар» и журнал «Маклинз». Потом, когда я попал в Канаду, оказалось, что я знаю о ней больше, чем коренные жители этой страны. Кстати, в моих первоначальных изысканиях мне очень помогла одна из стамбульских христианских церквей.

Я часто посещал эту церковь, службы в которой шли на английском языке, а прихожане проявляли большую веротерпимость. Она находилась в чудесном каменном здании рядом с Голландским консульством. Став прихожанином этой церкви, я узнал, что у многих моих братьев по вере есть родственники в интересующих меня странах. Мне удалось связаться с этими людьми и получить от них кое-какую полезную информацию. Таким образом, я не упускал ни одной возможности раздобыть дополнительные сведения, которые могли бы повлиять на мой выбор.

Через несколько недель после того, как я подал заявки о предоставлении мне и моей семье права на постоянное местожительство, на мой адрес пришел ответ из Австралии. Чиновники благодарили меня за то, что я отдал предпочтение их стране, но с сожалением сообщали, что у них нет иммиграционной квоты для турецких граждан. Хотя по национальности я абхазец, гражданство и паспорт были у меня, разумеется, турецкими. Еще две недели спустя пришел ответ от новозеландцев: они тоже благодарили меня за мою просьбу, но выражали сожаление по поводу того, что их страна не принимает иммигрантов, являющихся представителями желтой расы! Честно говоря, думая о возможном переезде в Новую Зеландию, я предвидел нечто подобное: ведь это государство занимает очень изолированное положение, а самая большая угроза миру на нашей планете, пожалуй, действительно исходит от желтой расы. Белые люди, затерянные в регионе, где властвует самая многочисленная расовая группа в мире, должны чувствовать себя очень неуютно.

С другой стороны, письмо новозеландцев сильно озадачило меня: ведь я-то был кавказцем! Получалась какая-то путаница, и я отправился на прием к мистеру Рэтклиффу, работнику Британского консульства, ответственному за связи с Новой Зеландией. В то время ни одна из трех интересующих меня стран не имела в Стамбуле своего консульства.

- Я получил вот это письмо из Новой Зеландии, - сказал я, - и не понимаю, что оно значит. Может быть, вы мне разъясните?

Он прочитал письмо, потом перевел взгляд на меня и сказал:

- Так вы и есть мистер Яган?

- Да, - ответил я.

Он пришел в замешательство и явно не знал, что сказать. Я продолжал:

- Дело в том, что по национальности я кавказец и могу это подтвердить. Мои предки родом с Кавказа. Люди часто называют себя кавказцами, имея в виду только то, что они белые. Почему же меня причислили к представителям желтой расы?

- Оставьте мне свои документы, и я попробую во всем разобраться, - ответил мистер Рэтклифф.

Я последовал его совету и стал ждать результата. Вскоре мистер Рэтклифф позвонил мне и пригласил прийти еще раз. Когда я пришел, он со смехом заявил мне, что выяснил, почему меня записали в представители желтой расы. Оказывается, на карте, которой пользовались чиновники из новозеландской иммиграционной службы, вся Азия, включая Турцию, была выкрашена в желтый цвет. Как обладателя турецкого паспорта, меня автоматически сочли желтокожим. Он сказал, что сообщил новозеландцам об их ошибке и теперь она будет исправлена.

Через три недели, вернувшись домой с работы, я обнаружил в почтовом ящике два письма. На одном из них стоял штемпель Канады, на другом - Новой Зеландии. Сначала я вскрыл письмо из Новой Зеландии и прочел следующее: «После повторного рассмотрения Ваших документов мы пришли к выводу, что Ваше переселение в Новую Зеландию может оказаться желательным. Если Вы отправите копию своей заявки в наше посольство в Афинах, Вам сообщат, какие шаги следует предпринять в дальнейшем».

Затем я распечатал письмо из Канады и прочел его. Оно гласило: «Большое спасибо за Ваше ходатайство о предоставлении права на постоянное местожительство в Канаде. Изучив Ваши документы, мы приняли решение пригласить Вас и Вашу семью переселиться в нашу страну. Весной Турцию посетит группа наших представителей, они свяжутся с Вами и сообщат, когда Вы сможете с ними встретиться. Если они одобрят наше предварительное решение, Вам придется пройти медицинскую комиссию. После этого все формальности будут завершены. До тех пор мы просим Вас не увольняться с работы. Вся юридическая процедура может занять несколько месяцев».

Мне сразу стало ясно, что окончательный выбор сделан. Канада приняла меня практически без колебаний, а новозеландцы продемонстрировали свое незнание мировой истории, назвав меня представителем желтой расы, и вдобавок предложили подать еще одну заявку. Зачем же мне ехать в такую невежественную, полную предрассудков страну? Итак, время сомнений миновало. Прекратив всякую деятельность, связанную с двумя остальными странами, я начал готовиться к нашему скорому переселению в Канаду.

Хотя чиновники канадской иммиграционной службы предупредили меня, чтобы я не бросал работу, я все же решил уволиться из «Бритиш петролеум». Мне нужно было избавиться от своего имущества в Турции, а на это требовалось время. Через три месяца я ушел с работы и начал приводить в порядок свои дела, но очень скоро обнаружил, что все проблемы решить невозможно. Мои адвокаты вели тяжбу с турецким правительством по поводу некоторых спорных земель. Примерно за год до описываемых событий я выяснил, что мне принадлежит еще один большой участок земли поблизости от Чорлу. Наша семья забыла о нем, и там сложилась такая же ситуация, с какой я столкнулся до своего отъезда на восток, когда держал ферму в окрестностях этого города. Никто не помешал посторонним людям занять землю, оставшуюся без присмотра, они поселились на ней и стали ее обрабатывать, и теперь на этой земле, по праву принадлежащей мне, находится на 250 000 000 турецких лир чужой собственности. По современному курсу это составляет около 12 000 000 долларов США. Пытаясь доказать свое право на владение этой землей, я столкнулся с большими трудностями и понял, что процесс будет тянуться очень долго. Все, что я мог сделать перед отъездом в Канаду, - это поручить защиту своих интересов другому члену нашей семьи, моему зятю Дженгизу.

Все прочие дела я уладил довольно быстро, а так как с работы я уволился, мне оставалось только ждать. Но однажды, когда я вернулся домой, Мэйзи сообщила мне, что в мое отсутствие звонил некий мистер Джэнк. Я перезвонил ему, и он отрекомендовался коммерческим директором турецкого отделения фирмы «Гудьер». Эта фирма недавно начала разворачивать свою деятельность в Турции: они строили фабрику и создавали свою сеть дилеров. Им нужен был человек, который мог бы организовать сбыт их продукции в том самом районе, где я работал представителем «Бритиш петролеум». Именно эта компания и порекомендовала им обратиться ко мне.

Мистер Джэнк сказал, что хотел бы встретиться со мной прямо сейчас. Узнав, что у меня нет своего автомобиля, он тут же выслал за мной машину с шофером. Когда я приехал к нему, он предложил мне стать полномочным представителем их фирмы в том районе, за который я отвечал перед «Бритиш петролеум», и пообещал, что я буду получать больше, чем в нефтяной компании. Я стал возражать, но он не желал ничего слушать.

- Мы знаем, что вы собираетесь уезжать в Канаду, - сказал он. - Но мы просим, чтобы до тех пор вы поработали у нас. Неважно, сколько это продлится - шесть месяцев, десять или целый год. Не надо отказываться!

- Ну, как хотите, - ответил я. Тогда он спросил, помню ли я, что мы с ним уже встречались. Я признался, что нет.

- Две недели назад я сидел за вами в церкви, - сказал он. - Думаю, мы еще там увидимся и вообще прекрасно поладим. Я очень, очень рад, что человеком, которого мне порекомендовали, оказались вы.

- Хвала Господу, - отозвался я. После этой беседы я одиннадцать месяцев работал в фирме «Гудьер» и уволился оттуда лишь перед самым отъездом из Турции. Все это время я жил в гостинице на побережье Черного моря, а моя семья оставалась в Стамбуле. Примерно раз в месяц я навещал родных, приезжая в Анкару или в Стамбул.

Весной нам назначили встречу канадские уполномоченные. Потом мы прошли медкомиссию, а 20 ноября 1963 года я, Мэйзи и четверо детей взяли чемоданы и сели в скорый поезд, направляющийся в Западную Европу.

В Мюнхене мы задержались на двое суток, чтобы навестить тамошних кавказских иммигрантов. Услышав, что я лечу в Канаду, они упросили меня погостить у них хотя бы денек и рассказать поподробнее об этой стране: у них возникла идея отправиться туда следом за мной. Потом шестеро из них на четырех машинах отвезли нас в Амстердам, мы сели в самолет и 25 ноября приземлились в монреальском аэропорту «Дорвал».

Там нами снова занялись работники иммиграционной службы: они проверили наши документы и заставили нас пройти еще одну медицинскую комиссию. Врач, который нас осматривал, был из французских канадцев. Он спросил у меня, на каком языке я говорю - на французском или на английском. Я ответил, что на обоих, но наши дети знают только английский. Тогда он стал беседовать со мной по-французски, и я сразу почувствовал себя в Канаде как дома. Затем мы попали к чиновнику из английских канадцев, очень похожему на отставного британского майора. Он держался с нами исключительно вежливо и тоже спросил, какими языками мы владеем. Я снова сказал, что знаю и французский, и английский, однако дети говорят только по-английски. «Из вас выйдут отличные канадцы», - заметил он. Изучая мои бумаги, он спросил, как произносится мое имя. Но в разных странах - в Турции, Германии, Франции и Абхазии - его произносят по-разному, поэтому я ответил: «Неважно, как вы будете произносить мое имя. Называйте меня, как вам удобнее. Не стану же я переучивать двадцать миллионов канадцев, если они будут называть меня не так, как мне хочется». Тогда он подумал и прочел мое имя так, как оно, по его мнению, должно было звучать по-канадски. Я запомнил это звучание, а потом три дня повторял свое собственное имя в канадском варианте, и теперь меня все зовут именно так.

Мы прибыли в Монреаль в шесть утра, а наш поезд в Ванкувер отправлялся лишь в пять часов вечера, поэтому после выполнения всех формальностей у нас осталась еще куча времени. Все мы очень устали: ведь в Мюнхене нам пришлось всю ночь говорить с друзьями, да и по дороге в Амстердам никому не удалось толком выспаться. После долгого перелета через Атлантику - я пересек океан впервые в жизни - все мы чувствовали себя совершенно измотанными. Мэйзи предложила снять в каком-нибудь монреальском мотеле номер, где можно было бы помыться и отдохнуть. Она добавила, что приготовит нам полноценный обед: в пути мы подкреплялись сандвичами и соскучились по горячей еде. Поискав, мы нашли мотель, где сдавали номера с кухоньками. Пока дети смотрели телевизор, мы с Мэйзи стряпней, а когда все было готово и стол накрыт, моя младшая дочь Дал, которой тогда едва исполнилось четыре года, сказала: «Недавно мы стали бедные, а теперь опять разбогатели!» - потому что ей уже много дней подряд не приходилось есть за столом.

Когда мы все собрались вокруг стола, Мэйзи хотела задернуть шторы на окне и я спросил, зачем она это делает. Она ответила: «Перед едой полагается прочесть молитву, поэтому сейчас никто не должен нас видеть». Действительно, так было в Стамбуле: там на христиан смотрели косо, и мы никогда не молились на глазах у других, потому что это могло навлечь на нас неприятности. «Нет-нет, моя милая, - сказал я, - здесь все подругому. Мы живем в свободной стране, и тебе никогда больше не придется задергивать шторы перед молитвой. Мы можем спокойно славить Господа!» С этого маленького, но памятного происшествия и началась наша жизнь в Канаде. Прежде чем приступить к своей первой трапезе в этой стране, мы возблагодарили Бога на глазах у всего мира.

Тем же вечером мы сели в поезд дальнего следования, который за три дня доставил нас в Ванкувер - таким образом, 29 ноября мы добрались до своего конечного пункта назначения. Мы были семьей новоиспеченных иммигрантов с турецкими паспортами, в которых стояли канадские иммиграционные визы. Открывалась новая глава нашей жизни, и мне, мужчине сорока шести лет, предстояло обеспечить всем необходимым семью из шести человек. Нашей младшей дочери, Дал, было четыре года, сыновьям - двенадцать и четырнадцать, а старшей дочери - шестнадцать. Перед отъездом мы с ними целый год учили английский, чтобы они могли ходить в школу в англоязычной стране; кроме того, у них была возможность попрактиковаться в общении на этом языке в стамбульской воскресной школе. Правда, младшая дочь говорила по-английски не так хорошо, как остальные наши дети, а моя жена знала лишь несколько английских слов.

В первую очередь я должен был найти работу, однако то, что я умел делать, вряд ли пригодилось бы кому-нибудь в Канаде. Хотя я всегда вел активную жизнь, до сорока одного года я сам пользовался услугами наемных работников и только потом начал получать жалованье. Все мое детство и юность прошли в окружении людей, которые прислуживали членам нашей семьи по обычаю, заведенному в незапамятные времена. Предки этих людей жили бок о бок с моими предками еще на Кавказе, а позже, в 1918 году, эмигрировали с моим дедом в Турцию. До отъезда в Канаду я занимал должности ответственных представителей разных фирм, но здесь, за океаном, мне следовало быть готовым ко всему, и я это понимал. Я смотрел на все происходящее как на испытание: мне предстояло доказать другим и себе самому, что я настоящий мужчина. В Канаде я превратился в человека без имени. Я был, можно сказать, нагим. Никто здесь не знал, что я закончил привилегированную школу, никто не видел во мне сына знаменитого отца. Я был самым обыкновенным иммигрантом - крепким, физически здоровым, способным встретить трудности лицом к лицу, - и меня манили новые горизонты. Теперь я стал просто Муратом Яганом.

Сумма денег, которую мы могли вывезти из Турции, была ограниченной, и я взял с собой всего-навсего полторы тысячи долларов. Они лежали у меня в кармане и больше у нас не было ни цента, но, размышляя о будущем, я не испытывал никакого страха. Я был готов ко всему, что пошлет мне судьба.

Вообще говоря, я не считаю, что мы работаем ради хлеба насущного. По моему мнению, работа - это то, что связывает нас с жизнью, вот и все. Ни одну из других Божьих тварей не тревожит мысль о том, что завтра она может лишиться пищи и крова, - все звери и птицы просто участвуют в коловращении жизни, и мне кажется, что в этом люди не должны отличаться от них. Если человек не теряет активности, жизнь сама обеспечит его всем необходимым. В глубине души я свято верил в то, что я не одинок, но принадлежу чему-то большему и являюсь его частью. Если то, чему я принадлежу, не умрет, я тоже буду жить. Если же оно погибнет, тогда погибну и я. Но я знал, что то, чему я принадлежу, бессмертно, и отсюда следовало, что я также бессмертен. Это не было рациональным знанием, и многие даже упрекали меня в фатализме, но я ничего не мог поделать: такое уж у меня было чувство, а человек не властен над своими чувствами. Невозможно было проверить, кто прав - я или мои оппоненты, - поэтому я ни о чем не волновался. Конечно, я совершил много ошибок, и первая их них была сделана, когда я выбирал для нас жилье в Ванкувере.

Вместо того, чтобы учесть наши новые обстоятельства, я действовал по привычке: ведь раньше мне часто приходилось жить в гостиницах как за рубежом, так и в Стамбуле. Не задумываясь о деньгах, я выбрал отель, отвечающий нашему прежнему образу жизни. Я не стал подсчитывать, сколько у нас денег и надолго ли их хватит, а через неделю вдруг обнаружил, что восемьсот долларов из наших жалких полутора тысяч уже истрачены. Я понял, что совершил серьезную ошибку. В первую неделю после нашего приезда в Ванкувер моя голова была занята множеством других проблем, и я не догадался обратить внимание на то, как стремительно растет счет за наше проживание в отеле.

Мы приехали в Ванкувер в середине недели, и первым делом я обратился в местное отделение иммиграционной службы - тогда оно находилось в конце Баррард-стрит - с просьбой подыскать мне работу. Я отдал все свои документы клерку в приемной, он просмотрел их и сказал, что мне лучше поговорить с начальником отделения, мистером Россом. Однако сначала со мной побеседовал другой служащий, канадец по фамилии Эплби; мы обсудили мою ситуацию, а потом он отвел меня к мистеру Россу. Тот проглядел мои бумаги и сказал, что при моих данных мне подойдет далеко не всякое занятие, но, к сожалению, в это время года вообще очень трудно найти работу. Я тут же ответил ему, что он не должен принимать в расчет все мои дипломы, степени и послужной список: сейчас я готов заниматься чем угодно. Я сказал ему при мерно следующее:

- Мистер Росс, я здоровый человек и не боюсь ручного труда. Заметьте, что, кроме здоровья, я обладаю еще и большой физической выносливостью. Я способен выполнять очень тяжелую работу. Благодаря моей прежней жизни и опыту я хорошо изучил сельскохозяйственную технику: у меня были собственные фермы на протяжении шестнадцати лет. Я знаю, как наладить фермерское хозяйство, и могу водить любую машину, от такси до бульдозера. Я справлюсь с любым, самым современным сельскохозяйственным агрегатом. Я привык жить под открытым небом, хорошо стреляю и езжу верхом с тех пор, как себя помню. Меня можно отправить в какую угодно глушь: я умею выживать в самых суровых условиях. Хотя мне не приходилось работать при температурах ниже минус двадцати восьми по Цельсию, я знаю, что способен выдержать и более низкие температуры. Думаю, что я мог бы жить и трудиться в любом уголке Канады. В прошлом я сам выполнял все необходимые на ферме плотницкие работы - мне нравится работать по дереву, и я делаю это хорошо. Кроме того, я был кузнецом и сам ковал подковы для своих лошадей. Меня можно взять в инструкторы по верховой езде, в том числе спортивной. Мистер Дженсен, мой начальник из нефтяной компании «Шелл», говорил, что я могу запросто пообедать с эскимосами в их жилище, в привычной для них одежде, не испытывая при этом ни малейших неудобств. Я способен адаптироваться к любой ситуации, даже самой экстремальной, и это не будет стоить мне никакого труда. Я достаточно гибок и достаточно упорен. Учтите все это и попытайтесь найти для меня место, где я смог бы работать.

Мистер Росс выслушал мою речь и спросил: раз я готов взяться за что угодно, не соглашусь ли я поработать уборщиком? Я не сразу понял, что он имеет в виду, и попросил разъяснений. Он сказал, что в мои обязанности будет входить уборка служебных помещений и школ, и я ответил, что раньше никогда этим не занимался, но если мне кто-нибудь поможет, я наверняка вскоре освою и эту профессию: старейшины моего племени, а позже армейские командиры научили меня быстро и точно выполнять чужие указания.

Он еще раз просмотрел мои документы и обратил внимание на то, что в Стамбуле я получил квалификацию преподавателя французского языка. Тогда он спросил, как я отношусь к работе учителя. Я объяснил, что квалификация преподавателя французского присваивалась всем выпускникам Галатасарайского лицея и из них, как правило, выходили хорошие учителя. Сам я преподавал французский в Турции в течение шести месяцев, но у меня не было сертификата Министерства образования. Если такой документ нужен в Канаде, я не смогу его предоставить.

- Хорошо, - сказал он, - мне надо подумать. Оставьте свои бумаги у нас, и я посмотрю, что мы можем для вас сделать.

Напоследок он поинтересовался, сколько у меня денег, и я сказал, что мы находимся в Ванкувере всего лишь второй день, а с собой у нас полторы тысячи долларов. К сожалению, он не спросил, в какой гостинице мы остановились: не сомневаюсь, что в противном случае он сумел бы тактично объяснить мне мою ошибку. Но поскольку он не задал этого вопроса, моим восьмистам долларам суждено было пропасть зря.

Пока мистер Росс пытался найти для меня подходящую работу, мы гуляли по улицам Ванкувера, знакомясь с этим новым для нас городом. Мы сразу по любили Канаду, а Ванкувер - особенно. По утрам, выглядывая из окна, я видел шпили церквей, и у меня тут же поднималось настроение. Я полной грудью вдыхал воздух свободы. В то время Канада была прекрасной страной, но меня часто поражала та ограниченность и узость кругозора, которую канадцы проявляли по отношению ко всему остальному миру. Большинство здешних жителей считало Турцию отсталой страной, а Канаду - передовой, однако я много раз замечал, что суждения канадцев о жизни гораздо более поверхностны, чем суждения турков. Конечно, я не собирался критиковать страну, в которую приехал надолго, если не навсегда, но отдельные странности удивляли меня и запоминались. Сталкиваясь с чем-либо подобным, я обыкновенно говорил: «Это чудесная страна с большим будущим, но мы не должны забывать, что она еще очень молода». Ведь я только что покинул страну, полную древних руин и памятников седой старины: присев отдохнуть во время прогулки по Стамбулу, вы запросто могли обнаружить по соседству какие-нибудь развалины четырехтысячелетней давности. В любом уголке Турции вас ждали напоминания о прошлом и о необъятной истории человечества. В горах Кавказа на каждом шагу попадались дольмены и пещеры, уцелевшие со времен Всемирного потопа, а героями некоторых легенд были люди, жившие 26000 лет тому назад. Я так привык к этим памятникам древней истории, что теперь то и дело повторял себе, что Канада, по сути, находится еще в младенческом возрасте.

В первое воскресенье после приезда в Ванкувер мы решили отправиться в церковь. Утром мы позавтракали и пошли в город с намерением выбрать ту церковь, какая придется нам по вкусу. По дороге наши дети весело болтали, и по внешнему виду и манере поведения в нас сразу можно было распознать новоприбывших. Вскоре мы увидели две величественные церкви, стоявшие друг напротив друга. Одна из них называлась «Канадская Объединенная церковь».

Это было похоже на название храма, который мы посещали в Стамбуле, и мы решили зайти внутрь. Мой прежний опыт подсказывал мне, что старые, более традиционные церкви ведут самодостаточное существование, а их служители не любят, когда к ним обращаются иностранцы. Я всегда считал, что истинно христианский дух легче найти в церквах миссионерской направленности, а не в традиционных.

Зайдя в храм, мы познакомились со священником, мистером Каннингемом, который оказался прекрасным человеком. Сейчас его уже нет в живых, но спустя год после нашего знакомства, когда мы перебрались в Вернон, я встретился с ним еще раз. Тогда я уже был старостой Вернонской Объединенной церкви и напомнил ему, что первым храмом в Канаде, куда мы пришли, чтобы поклониться Господу, была именно его церковь.

Стоял чудесный солнечный день, и после службы, выйдя на улицу, мы столкнулись с праздничным шествием. В то воскресенье разыгрывался один из канадских футбольных кубков, так называемый Грей-кап, и мы впервые увидели, как местные жители отмечают подобные события. Вокруг были юноши верхом на конях и девушки в бикини - все веселились и, несмотря на холодную погоду, даже не думали прятаться по домам.

В понедельник я снова пришел к мистеру Россу, и он спросил меня, готов ли я поехать на северо-запад континента, на реку Юкон. Я ответил, что не имею ничего против: мне нужно только, чтобы там была шкода для наших детей, но если ее не будет, я могу оставить семью в Ванкувере и уехать без нее. Я сказал, что при необходимости готов расстаться со своими близкими на два года, даже если не смогу в течение этого времени видеться с ними. Мистер Росс уверил меня в том, что такой необходимости не возникнет. Он сказал, что уже связался по телексу с тамошним отделением иммиграционной службы, и у меня сложилось впечатление, что он не жалеет сил на то, чтобы так или иначе уладить наши дела.

К сожалению, в дальнейшем я доставил этому славному человеку много лишних хлопот. Теперь мне неприятно об этом вспоминать, но все мы люди и всем нам свойственно ошибаться. Нельзя смирить свою гордыню в одночасье, и хотя я старался это сделать, не все у меня выходило так, как хотелось бы. Постепенно человек может научиться многому - даже тому, против чего поначалу восстает вся его природа. Я побывал у мистера Росса в понедельник, а в среду от него все еще не было никаких вестей. Мы провели в Ванкувере уже целую неделю, и пришла пора всерьез задуматься о будущем. Нам стало ясно, что найти работу в Канаде - дело очень непростое. Эти поиски могли занять много времени, и Мэйзи забеспокоилась. Она сказала мне: «Канада - это не Германия, где тебя обеспечат работой в первый же день после приезда, если, конечно, ты имеешь соответствующее разрешение. Нам надо контролировать свои расходы, так что лучше тебе попросить счет». Я согласился с ней и, обратившись к администрации отеля, обнаружил, что наш счет уже превысил восемьсот долларов! Это было настоящее потрясение. Я сразу же расплатился, велел Мэйзи собирать вещи, и мы съехали из этой гостиницы. Конкретного плана действий у нас не было, но мы вспомнили, что во время прогулок по городу не раз видели объявления о сдаче комнат, и решили наведаться в какое-нибудь из этих мест.

Оказалось, что мы без труда можем снять номер с кухней и платить за него не по 36 долларов в день, а всего по 4 доллара 75 центов. Кроме того, мы стали сами готовить себе еду и таким образом сэкономили на питании. Наше новое обиталище, как и прежнее, находилось почти в центре Ванкувера - это была гостиница «Трешем» на перекрестке Смайт и Гренвилл- стрит. Ее владелица, истеричная молодая женщина, имела привычку громко ругать тех, кто у нее работал. Я приглянулся ей, и она попыталась меня соблазнить. Ситуация сложилась малоприятная. Эмигранты, попавшие в трудное положение, часто становятся объектом подобных домогательств, поскольку нечистоплотные люди видят в них легкую добычу.

В четверг я вновь отправился к мистеру Россу. Он принял меня очень радушно. «Ага, - подумал я, - наверное, он для меня что-то нашел. Слава Господу!» Он улыбнулся мне, предложил сесть и сказал:

- Мистер Яган, мы решили оказать вам временную помощь, пока для вас не найдется подходящая работа. Вы должны сейчас же подыскать себе дом и отправить детей в школу: мы знаем, что их судьба беспокоит вас больше всего. А сами продолжайте держать с нами связь. Звоните примерно дважды в неделю, и рано или поздно мы найдем вам что-нибудь подходящее. Правда, это может случиться нескоро - вряд ли вы получите работу раньше мая.

Меня точно громом ударило.

- Раньше мая? Что вы говорите? Ведь до мая еще полгода!

Мистер Росс огорченно развел руками.

- К сожалению, сейчас в Канаде мертвый сезон, но вы получите достаточно денег, чтобы продержаться до той поры. С учетом того, какая у вас семья, их может оказаться даже более чем достаточно. - Он не знал о нашем приключении с гостиницей и думал, что мы привыкли жить скромно!

Сначала я даже не сообразил, о чем он толкует. Мне почудилось, что он предлагает мне своего рода заем, который я должен буду вернуть, когда начну зарабатывать. Если бы я расспросил его как следует, все прояснилось бы сразу, и я просто сказал бы ему: «Нет, мистер Росс. Так не пойдет. Давайте придумаем что-нибудь другое». Но я ни о чем не спросил. Мне показалось, что я все понял, и я не стал возражать. Тогда он дал мне листок бумаги и назвал адрес, по которому мне следовало обратиться. Я пошел туда и оказался в одной очереди с какими-то странными людьми. Здесь были инвалиды, старики и алкоголики, и я заметил даже нескольких потрепанных жизнью уличных красоток.

Тут меня наконец осенило. Я подошел к девушке, сидевшей за столом в приемной, и спросил:

- Что это за учреждение?

- Здесь выдают пособия по безработице, сэр, - ответила она.

Я поблагодарил ее, развернулся и отправился прямиком к мистеру Россу. Где-то метрах в двадцати за мной спешило тело Мурата Ягана, тщетно пытавшееся меня догнать. Даже не замедлив шага, я влетел в его кабинет. Увидев меня, он поднялся из-за стола и спросил:

- Что случилось, мистер Яган? - Наверное, его испугала моя бледность.

- Послушайте, мистер Росс, - сказал я. - Такого оскорбления я от вас не ожидал. Я приехал в Канаду не для того, чтобы просить милостыню.

Сейчас у меня нет денег на возвращение в Турцию, но если в этой стране я не нужен и для меня так трудно найти работу, я уж как-нибудь постараюсь убраться отсюда. Это будет лучше, чем жить на пособие по безработице.

Мистер Росс по - прежнему сохранял спокойствие , хотя я видел , что он начинает сердиться .

- Мистер Яган, вы не вернетесь в Турцию, и совершенно неважно, есть у вас на это деньги или нет. Вы все равно останетесь в Канаде. Вы привезли к нам замечательную семью, и ваши дети - будущие канадцы, которые нужны нашей стране. Сейчас мы хотим их поддержать. Даже если гордость мешает вам самому получать пособие, вы не должны решать за них. Ваша семья - это наша семья, а ваши дети - наши дети, и мы хотим помочь им согласно тем правилам и законам, которые приняты у нас на родине.

Я принялся с ним спорить.

- Разве мне нельзя взять деньги взаймы в каком-нибудь банке? Неужели вы не можете вместе со мной подписать гарантийное обязательство, чтобы мне выдали кредит?

- То, что вы предлагаете, не предусмотрено нашими правилами, - ответил он. - Мы не можем добывать вам кредиты. Мы не можем подписывать вместе с вами гарантийные обязательства. У нас нет такой практики, и мы никогда прежде не делали ничего подобного. Мы вас не знаем, и банк тоже вас не знает. Мне очень жаль. - Его голос звучал твердо, и я понял, что он мне не уступит. - Но у нас есть право помочь вашей семье по-другому, - добавил он. В ответ на его раздражение я тоже вскипел еще больше и уже не мог сдерживать гнев.

- Вот что, мистер Росс! - воскликнул я. - Я ценю вашу заботу, но пока эта упрямая голова, которую вы видите, еще держится на моих плечах, никто не будет помогать моим детям. Если вы настаиваете на том, чтобы помочь им таким образом, я предоставлю вам эту возможность. - Тут я встал и двинулся прочь из кабинета.

Он крикнул мне вслед:

- И как же вы собираетесь нам ее предоставить? Хотите бросить их и сбежать? Я остановился и сказал ему:

- Убегать я никуда не буду, но раз вы говорите, что законы вашей страны не позволяют мне вернуться туда, откуда я приехал, пусть будет по-вашему. Но имейте в виду - у меня еще хватит денег на канистру бензина. Я напишу на большом листе бумаги, что толкнуло меня на этот поступок, выберу самое людное место в этом городе - например, площадь перед зданием суда - и сяду там со своим плакатом, а потом оболью себя бензином и подожгу. Когда меня не станет, вы сможете помочь моей семье , но вам не удастся сделать это, пока я жив!

К счастью, мистер Росс был очень терпеливым и уравновешенным человеком. Он вел себя по-настоящему благородно, но тогда я не сумел этого оценить. Я потерял способность контролировать свои действия. Сейчас я пишу об этом только ради того, чтобы показать, какие приключения иногда выпадают на долю эмигрантов. Мне мешала не гордость - я просто считал, что со мной обошлись несправедливо. В таком состоянии я вышел из кабинета и увидел, что в приемной собралась небольшая толпа. Мы вели беседу, мягко говоря, на повышенных тонах, и другие служащие услыхали наши крики. Кто-то принялся меня фотографировать, и в тот момент я не сомневался, что исполню обещанное. Те, кто меня слышал, по-видимому, тоже в этом не сомневались, поскольку не хотели м еня пропускать. Они стали на моем пути плотной стеной, чтобы не дать мне уйти и выполнить свою угрозу.

Мистер Росс избрал очень правильную линию поведения.

- Мистер Яган, - произнес он мягко и терпеливо, - вы не сожжете себя. Ведь вы христианин. Вам известно, что конец земной жизни - это не конец жизни вообще. Потом вы поймете, что совершили непоправимую ошибку. - Он взял меня под локоть и увел обратно в кабинет, где уже поджидал нас мистер Эплби. Откуда-то появились чай и кофе, и мистер Росс продолжал : - Мой долг состоит в том, чтобы силой удержать вас от этого ужасного поступка.

- Извините меня, - сказал я. - Теперь я понимаю, что ваше предложение помощи в такой форме нельзя считать оскорблением. Вы действовали по законам вашей страны.

- Пожалуйста, постарайтесь нас понять, - сказал мистер Росс . - Любой канадец или европеец на вашем месте и не подумал бы возмущаться. Мы не ожидали от вас такой реакции. Нам было очень непросто уговорить наших начальников выделить вам пособие. Мы считали, что оказываем вашей замечательной семье большую услугу. Но раз вы так к этому относитесь, мы забираем назад свое предложение. Не будем больше об этом вспоминать и попробуем выяснить, есть ли какой-нибудь способ раздобыть для вас банковский кредит. Но боюсь, что такого способа не существует. - Я спросил, когда открывается его офис. Он ответил, что в восемь тридцать, и я пообещал прийти завтра к самому началу рабочего дня. Все это произошло рано утром. В тот же день, в половине пятого вечера, мистер Росс позвонил мне.

- Мистер Яган, - сказал он, - вы готовы поработать на молочной ферме - чистить коровники и кормить телят?

- Да , - ответил я, - если где-нибудь поблизости есть школа для моих детей.

- Школа имеется, - сказал он, - а вдобавок есть еще церковь и воскресная школа. Вы должны отправиться в городок Мишн-сити - это в пятидесяти милях от Ванкувера, - и найти там молочную ферму номер три по шоссе Рурал-рут. Ее владельца зовут Дуг Андерсон. Ваши обязанности будут заключаться в том, чтобы кормить животных и убирать коровники. Вы получите жилье в отдельном домике и двести долларов в месяц. Если жена захочет помочь вам в ваших трудах, она будет получать шестьдесят долларов в месяц, и кроме того, вам будут ежедневно выдавать по галлону молока для детей. Отопление и свет также будут оплачиваться из хозяйских денег.

Пока что я провел в Канаде всего неделю и успел истратить восемьсот долларов, поэтому я спросил у него, сможем ли мы прожить на такое жалованье.

- Конечно , - ответил он. - Если не бросать деньги на ветер, на такую сумму вполне можно прожить.

- Спасибо, - сказал я, - тогда мне это годится.

В тот же день мы поехали в Мишн-сити. Хозяин фермы, Дуг Андерсон, встретил нас на грузовике, забрал вместе с поклажей, и ночь мы провели уже под крышей своего нового дома.

Я был совершенно счастлив. Наутро мы принялись за уборку коровников. Хотя деревенская жизнь была для меня не в новинку, раньше мне никогда не приходилось выполнять на ферме черную работу, и я не имел понятия о таком полезном изобретении, как рабочие перчатки. Я орудовал лопатами, вилами и метлами, и мои руки очень быстро покрылись мозолями и начали кровоточить, но я терпеливо переносил боль. Мне не пришло в голову, что, раз на свете существуют перчатки для верховой езды, должны быть и перчатки для черной работы. К вечеру я едва мог удержать в руках лопату, но спустя несколько дней они загрубели и перестали болеть.

Вскоре мы справили свое первое Рождество на новом месте. Все были очень веселы и довольны. Мэйзи держалась молодцом и старательно помогала мне, дети ходили в школу - словом, мы начинали потихоньку привыкать к новой обстановке. Мой организм тоже постепенно вошел в форму - мышцы рук и спины пе рестали ныть, и я опять почувствовал себя человеком. Конечно, работа у меня была «ломовая». Тем не менее, я притерпелся к ней и в физическом, и в психологическом смысле, но примерно через месяц произошло событие, в корне изменившее наше положение.

Приехав в Мишн-сити, мы стали посещать церковь, которая находилась на берегу озера Хацик. Кажется, она называлась «Ривервью - черч». Однажды после службы священник и его жена пригласили нас на ленч, а за столом принялись расспрашивать о том, откуда мы прибыли, и о нашем прошлом. Через некоторое время хозяин спросил, какое переживание обратило меня в христианскую веру. Я ответил на все его вопросы, и он стал задавать новые, однако теперь они уже не были продиктованы обычной вежливостью и больше касались его личных дел. Я отвечал так, как подсказывало мне сердце, и за время нашей беседы священник пережил несколько волнительных минут. Мы продолжали в том же духе, пока нашей семье не настала пора уходить, и он признался, что глубоко потрясен некоторыми моими суждениями. Он добавил, что заставлять такого человека, как я, убирать коровники и кормить скот - это сущий позор для его страны. Потом мы распрощались с хозяевами и ушли.

Однако вскоре после этой встречи, во вторник, к нам на ферму явилась делегация из иммиграционной службы - супружеская пара и еще двое мужчин. Когда они пришли, я был занят - набирал из хранилища силос, чтобы покормить коров. Они побродили вокруг фермы, дожидаясь, пока я освобожусь, и вернулись, когда я был в коровнике. Я уже успел вычистить его и покормить скот, но после этого мне понадобилось еще кое-что убрать. Примерно в полдень я наконец пришел домой, чтобы перекусить, и встретился с ними. Сначала я решил, что они с молокозавода и хотят проверить состояние наших контейнеров для молока. Тогда я еще не знал, что они из иммиграционной службы.

Оказывается, они пришли, чтобы поближе познакомиться со мной и моей семьей. Позже я узнал, что священник, у которого мы были в гостях, сообщил им, что я незаурядная личность, возможно, маскирующаяся под кого-то другого, - во всяком случае, у него сложилось такое впечатление. Он сказал им, что меня глупо использовать как чернорабочего. По его мнению, мне следовало подыскать место получше, чтобы я мог жить в более приличных условиях и общаться с людьми.

За обедом члены делегации сказали мне:

- Мы забираем вас отсюда.

- Неужели мистер Андерсон мной недоволен? - спросил я. - Конечно, он может найти более опытного работника. Человек, который всю жизнь провел на молочной ферме, наверняка справится с этой работой лучше меня - тут вы правы.

- Нет - нет, - возразили они, - мы просто хотим предложить вам более подходящую работу. Мистера Ан дерсона мы предупредили.

Позже сам хозяин зашел к нам, принес чеки и, хотя это не было принято, добавил к ним плату за праздники. Вообще то рабочим на фермах не оплачивали праздничные дни, но мистер Андерсон выдал нам эти деньги и сказал, что пока я буду устраиваться на новом месте, моя семья может пожить у него. Мы договорились, что я приеду за ней, как только смогу.

Я не слишком хорошо понимал, что происходит, и отправился в Ванкувер к мистеру Россу. У меня были опасения, что мне могут предложить что-нибудь вроде очередного благотворительного пособия. Я хотел выяснить все до конца. Теперь я признаю, что вел себя довольно глупо. Мне надо было согласиться на получение пособия . Месяц спустя, когда я уже работал на Севере, из моего жалованья в 5000 долларов каждые две недели вычитали 800 долларов налога, и я знал, что эти деньги пойдут на оказание помощи новым эмигрантам и другим людям, которые в ней нуждаются. Почему же я сам не согласился принять помощь от государства, когда она была мне нужна? Рано или поздно я все равно отработал бы эти деньги.

Но тогда я по-прежнему не хотел, чтобы мне помогали, и решил прояснить ситуацию. Мистер Росс сказал мне, что я могу сразу взять с собой семью и ехать в город Вернон, в Британскую Колумбию. День-другой мы проведем в Пентиктоне - там для нас забронирована гостиница. За это время я должен буду явиться на прием к чиновнику из иммиграционной службы мистеру Чайлдерстоуну.

И я, и Мэйзи покидали Мишн-сити без сожаления. Нам обещали лучшую работу, и мы с надеждой смотрели в будущее. Мистер Росс дал мне понять, что его коллега подыщет для меня хорошее место, соответствующее моим способностям, и , когда мы приехали в Пентиктон на автобусе, мистер Чайлдерстоун уже поджидал нас на автовокзале. Он отвез нас в очень приличный мотель и сам оказался чрезвычайно приятным человеком. Он был уже далеко не молод и выглядел как настоящий деревенский сквайр из доброй старой Англии - благообразный, по-отечески внимательный джентльмен. И он облаченный в твидовую куртку, саржевые штаны и сияющие черные ботинки внушительных размеров. Мне запомнилось, что под курткой на нем был замшевый жилет, а на голове - твидовая шляпа «сельского» образца. У него были безупречные манеры и тонкое чувство юмора. Он сразу мне понравился и в дальнейшем не раз навещал нас в Верноне.

Проведя дня два в пентиктонском мотеле, мы отправились дальше, в Вернон. Меня взяли чертежником в строительную контору, где проектировался новый вернонский Центр отдыха и развлечений. Мне еще никогда не приходилось работать чертежником, но в школе я занимался черчением и посещал математический кружок. В этой должности я проработал четыре месяца, получая по 350 долларов в месяц плюс отпускные. За аренду нашего дома с пятью спальнями мы платили по сорок долларов в месяц, и раз в неделю Мэйзи ходила в бакалейную лавку, закупая там все необходимое за двадцать пять долларов. Такие условия нас полностью устраивали, но вскоре я почувствовал, что новая работа утомляет меня: слишком уж много времени приходилось проводить между четырех стен, да и возни с бумагами я не любил. Мне всегда больше нравился физический труд на воле. Было и еще одно соображение: я заметил , что плотники из нашей конторы зарабатывают по 475 долларов в месяц, а ведь я очень неплохой плотник. И я решил присоединиться к ним.

Сказав об этом своему начальнику, я услышал в ответ:

- Не глупи. Твоя работа лучше. Она постоянна и более надежна. В среднем ты заработаешь больше, и к тому же, постепенно твое жалованье будет повышаться. Сейчас плотники зарабатывают на 125 долларов в месяц больше тебя, но ты получаешь по крайней мере на 75 долларов меньше других чертежников, потому что ты еще новенький. А плотники часто сидят без дела - хорошо, если им удается проработать восемь месяцев в году .

Я объяснил ему , что у меня на уме.

- Если я останусь чертежником, я обречен быть маленьким винтиком в большой машине, но если я буду работать плотником по восемь месяцев в году, у меня хватит времени, чтобы открыть собственное дело. Я смогу сам заняться строительством: буду брать подряды, покупать дома, ремонтировать их, а потом продавать. Во всяком случае, у меня будут развязаны руки. А чертежник - профессия бесперспективная. Ведь мне нужны деньги не в будущем, а сейчас. Будущее принадлежит моим детям, но пока я должен их обеспечивать.

Моего начальника звали мистер Эриксон. Поняв, что ему меня не переубедить, он сказал:

- Ладно, делай как знаешь. Я помогу тебе вступить в профсоюз и сам подпишу с тобой контракт.

Он сдержал свое слово, и вскоре я получил от профсоюза разрешение на работу, хотя полноправным членом этой организации мне удалось стать лишь гораздо позже, когда я жил в Принс-Руперте.

Мистер Эриксон предупреждал меня не зря: не проработал я плотником и двух месяцев, как началась забастовка. Я успел получить месячное жалованье, которое было больше, чем у чертежников, но они продолжали работать, а я остался не у дел. Мистер Эриксон посочувствовал мне и предложил снова вернуться к чертежам, но заметил, что не сможет все время перекидывать меня с одного места на другое. Кроме того, он не мог платить мне столько же, сколько раньше, и хотя и скромная зарплата была бы мне очень кстати. Тем не менее, я ответил ему отказом. Он удивился.

- В чем дело? - спросил он. - Ты несешь ответственность перед семьей, и тебе нужны деньги. Ты ведь не знаешь, как долго протянется забастовка.

- Я сам виноват, - сказал я. - Вы меня предупреждали. Но я сделал выбор и готов отвечать за последствия.

И я отправился на поиски работы. К сожалению для того, чтобы брать заказы в одиночку, я должен был потратить как минимум шестьсот долларов инструменты. Пока у меня были только самые необходимые из них - молоток, уровень, пила, стальной угольник и рулетка - общей стоимостью в восемьдесят долларов. Я сколотил себе ящик для инструментов, но чтобы получить приличный заказ, мне было иметь еще лобзик, дрель, ажурную пилу, шлифовалку, фрезу и так далее. Ситуация была тупиковая. Я бродил по городу и размышлял, как мне из нее выйти. Однажды я разговорился с местным почтмейстером, мистером Полом, и он предложил мне свою помощь, но я вежливо отказался. Мне хотелось справиться с трудностями самому. Я высчитал, что на оставшиеся у нас деньги мы сможем прожить еще около месяца, но вскоре мне подвернулась работа - подрезать ветви у фруктовых деревьев. Я не умел этого делать, но меня научили, и я проработал в саду больше двух месяцев, а за это время забастовка плотников кончилась.

Всего мы провели в Верноне четырнадцать месяцев. Это был чудесный город, и я очень его полюбил. Люди там были славные, дружелюбные и отзывчивые, а жизнь текла почти так же мирно и неторопливо, как в турецкой деревне. Вернонцы интересовались историей своего города, с удовольствием общались между собой - словом, жили, как добрые друзья и соседи. Все это произвело на меня сильное впечатление. Места вокруг были очень красивые и климат подходил нам как нельзя лучше, но именно благодаря людям Канада вскоре стала для нас второй родиной.

Приехав в Верной из Ванкувера, мы поселились в пустом доме. Там были практически голые стены: из мебели остались только кровати с матрацами да несколько сломанных стульев. В иммиграционной службе нам выдали одеяла, а ели мы на газетах, расстеленных на полу. Конечно, это мало напоминало нашу прошлую жизнь в Стамбуле. Через день после нашего приезда к нам в дверь постучалась элегантно одетая женщина - журналистка из газеты «Верной ньюс». Эта нежданная гостья - ее звали мисс Ричи - сказала, что хочет поприветствовать нас от имени своей редакции, и предложила нам написать статью о том, откуда мы прибыли и как жили раньше.

- До нас дошли слухи, что вы родом из королевской семьи, - сообщила она. Услышав это, я чуть не впал в панику: ведь я был совершенно уверен, что в Канаде такие вещи никого не волнуют.

- Разве это кому - нибудь интересно? - спросил я. - В любом случае, вы ошибаетесь. Уж королей-то среди моих предков точно не было.

- Ладно, оставим это, - сказала она. - Важно другое: вы приехали из страны, уроженцев которой нет у нас в округе. Мы полагаем, что нашим читателям будет интересно узнать о вас побольше.

Ее доводы показались мне разумными, и я пригласил ее выпить с нами чаю. Она сделала кое-какие заметки в блокноте, сфотографировала нашу семью, а потом ушла. На следующий день обещанная статья появилась в газете, а к воскресенью ее прочли чуть ли не все жители Вернона, и мы почему-то вызвали у них огромое любопытство. Я не удивился бы, если б кто-нибудь приподнял сзади мою куртку, чтобы проверить, есть ли у меня хвост. Некоторые вернонцы прямо заявляли, что хотят посмотреть, как выглядят люди из Турции, и у меня сложилось впечатление, что они ожидали увидеть вместо меня смуглолицего верзилу с бородой и усами, в тюрбане и с устрашающим ятаганом на поясе.

Пастором Вернонской Объединенной церкви был канадец по фамилии Причард. И он, и его жена, которая в прошлом была профессиональным музыкантом, оказались замечательными людьми. Я всегда с удовольствием общался с ними - особенно с мистером Причардом, чья искренность, дружелюбие и самообладание были поистине поразительны.

После нашего воскресного посещения церкви к нам домой стали целыми семьями приходить местные жители - они хотели поприветствовать нас и познакомиться с нами поближе. Таких семей набралось около тридцати. С их стороны это была не простая вежливость: они обнимали мою жену и меня самого и при водили своих детей, чтобы познакомить их с нашими. Они беседовали с нами, задавали разные вопросы и бродили по нашему просторному дому, удивляясь отсутствию мебели. Если бы они не были такими искренними и добродушными, можно было бы обвинить их в навязчивости. Потом я не раз слышал, что вернонцев считают любителями совать нос в чужие дела, но тогда их поведение вовсе меня не оскорбило. Я видел, что они хотят нам добра, и в результате всех этих визитов нас стали заваливать подарками.

Мы жили в четырех милях от города, и наш дом стоял в саду - именно поэтому нам удалось снять его за такую низкую плату. У нас была своя система отопления: в подвале имелась печка, которую надо было топить опилками. Сам дом был довольно прочный, оштукатуренный, хотя и не слишком основательный. У него была одна странная особенность: он немного качался от ветра. Если сильный ветер дул в одном направлении, дверные проемы наклонялись туда же, и двери начинали скрести по полу. Если ветер менялся на противоположный, проемы перекашивались в другую сторону, и двери задевали за верхние косяки, так что их было почти невозможно закрыть. Иначе говоря, наш дом «ходил» на своем фундаменте, но во всех прочих отношениях это было вполне удобное жилье.

Местные жители приезжали к нам на машинах, и хозяйки выходили оттуда с ворохом вещей в руках. Обычно они говорили, что разбирали свои шкафы и нашли много ненужного - может быть, мы это куда-нибудь приспособим? Таким образом у нас появились простыни, одеяла, куча одежды, еще несколько стульев, стол, тарелки, кастрюли, ножи с вилками и уйма других полезных предметов. Кроме того, мы довольно близко сошлись со многими вернонцами.

Через месяц после нашего прибытия в Верной меня пригласили на ужин в клуб «Кивание». Там меня попросили рассказать о Турции и о себе. Благодаря этому мероприятию я свел знакомство с членами местной масонской ложи, и они стали приглашать меня на свои собрания. Прожив в Верноне месяца три-четыре, я вошел в совет Объединенной церкви (меня рекомендовал мистер Причард) и стал частым гостем на званых вечерах и дискуссиях, которые устраивались в городе. Был создан небольшой театральный коллектив, и меня уговорили вступить и в него тоже. В об щем, я жил очень активной общественной жизнью.

В это время я встретил в Верноне многих людей, которых мог бы с чистой совестью назвать искателями Истины. Одни из них были религиозного склада, другие - интеллектуального, а некоторые даже не верили в Бога. Многие из моих новых знакомых были увлечены лозунгом «Бог умер»; в ту пору очень большой популярностью пользовалась книга Пьера Бертона «Религия по привычке». Как-то вечером мы обсуждали высказывание о смерти Бога, и у нас получился весьма интересный разговор.

Поначалу я сидел и слушал, поражаясь тому, какие определения Бога дают участники дискуссии. Они использовали именно то понятие Бога, которое я отверг еще в семнадцать лет. Не в силах отрешиться от этих ложных представлений, они рассуждали, мертв Бог или нет. Все сошлись на том, что Он действительно умер. Их главные аргументы сводились к следующему: чудеса, которые раньше не удавалось объяснить, теперь получили объяснение благодаря успехам науки, а в будущем наука найдет ответы и на другие вопросы. Поэтому, заключали они, Бог умер, а у нас начинается Новая Эра и грядет нечто абсолютно иное. Все утверждали, что теперь мы должны не уповать на Бога, а развивать способности, заложенные в нас самих, и говорили, что могущество человеческого разума беспредельно.

Все это меня очень позабавило. Они просто подменяли одно слово другим, имеющим тот же смысл. Странно, что никто этого не замечал. Я слушал и удивлялся, но тут ведущий дискуссии задал мне вопрос.

- Мистер Яган, - сказал он, - а вы что об этом думаете?

- Я хочу сделать одно утверждение, - ответил я, - и посмотреть, как на присутствующие на него отреагируют. - Все повернулись ко мне, и я продолжал: - Когда я сделаю свое утверждение, пусть каждый скажет, согласен он с ним или нет. Просто скажите, нет или да, - договорились? - Они закивали, и я сказал: - Демир мертв. Согласны? Это их озадачило.

- Что такое демир! - спросили они.

- По - турецки это значит «железо», - ответил я. - А теперь подумайте вот о чем: вы не знали, что такое демир, и потому сосредоточили свое внимание именно на этом незнакомом слове, а не на слове «мертв». Но когда вы рассуждаете о смерти Бога, вы совершенно уверены, что понимаете смысл слова «Бог», и вас интересует только слово «мертв». Честно говоря, мне кажется, что вы знаете о Боге не больше, чем о таинственном демире. - Видимо, мне удалось задеть их за живое, потому что после этого вечера ко мне то и дело стали приходить желающие поговорить на религиозные темы, и я чувствовал себя спокойно разве что в ванной!

Пока мы жили в Верноне, меня часто приглашали на совещания городских представителей, имевшие закрытый характер. Если бы мы остались в этом городе, меня наверняка сделали бы членом городского совета. Вскоре я убедился, что среди канадцев много людей, стремящихся найти истину, но, к сожалению, им слишком долго промывали мозги, и это привело к плачевным результатам. Вдобавок, они чересчур любопытны, а это мешает им видеть то, что находится прямо у них под носом. Они тратят уйму времени, стараясь добраться до чего-то далекого, когда достаточно всего лишь протянуть руку и взять то, что лежит рядом.

Когда я приехал в Канаду, меня переполняли надежды: я думал, что найду там общество настоящих христиан и свободу духа, и никак не рассчитывал столкнуться с предрассудками, фанатизмом, ортодоксальностью, ограниченностью и промыванием мозгов. Но мои ожидания не оправдались, и разочаровали меня не люди, а господствующие в этой стране религиозные воззрения. От канадских церквей я тоже ждал большего. Впрочем, даже среди паствы самых безнадежных церквей попадаются светлые личности, почти освободившиеся от их влияния. Понятие Новой Эры должно быть осмыслено. Прежде чем воспринять новое, мы должны подготовить для него место, отбросив многие из своих прежних убеждений - не только в духовной и религиозной сферах, но и в том, что касается общественной жизни. Наше сознание засорено множеством предрассудков. Чтобы осмыслить новые открытия и великие метаморфозы, происходящие в области науки, нам нужно выгрести мусор из своих домов.

Мы действительно вступаем в эпоху, когда в сознании людей могут произойти важные перемены. Развитие науки началось уже давно, и внимание наших современников было привлечено к нему такими суфиями, как Эйнштейн. Теория относительности и квантовая механика революционны по своей сути, и здание традиционной науки, казавшееся таким незыблемым, потрясено до самого основания. Эйнштейн не провозглашал никакой революции, а просто утверждал, что такой вещи, как прямая линия, не существует. «Если это так, - говорили его противники, - то нам придется отбросить всю прежнюю математику: ведь она построена на допущении, что прямая линия есть». Эйнштейн отвечал им следующим образом: «Это ваша проблема, а не моя. Я буду строить математику, которая имеет отношение к реальности. Я не желаю поклоняться невидимому и неосязаемому Богу, которого нельзя себе представить, и точно так же не хочу закладывать в основу науки то, чего не существует в действительности. А прямой линии на свете нет».

Многим ли ученым удалось избавиться от предрассудков и создать в своем сознании вакуум для восприятия этой новой концепции - позабыть то, что казалось таким надежным, и поверить в нечто совершенно другое? Те, кто смог это сделать, и есть глашатаи Новой Эры. Давайте остановимся на этом подробнее. Новая Эра не отрицает ни Бога, ни духовные ценности. Она не отвергает божественного - наоборот, это будет эра, когда наука и религия заключат брачный союз. Чистая наука породнится с мистицизмом, а мистицизм - это не что иное, как любовь к Богу во всех ее проявлениях. Среди тысяч и тысяч христиан есть один - единственный, у кого мне удалось найти понимание и подтверждение этой истины, и зовут его Иисус Христос. Один - это не так уж много. Но если взглянуть на мои слова с другой точки зрения, можно заметить, что в каждой церкви есть один христианин, обладающий Истиной. Все происходит согласно Его речению: «Где упомянете имя Мое, там Я среди вас».

Нравится нам это или нет, Новая Эра уже на пороге и мы никуда от нее не денемся. Как я говорил раньше, мы провели в Верноне четырнадцать месяцев, а когда компания, где я работал, перебралась в Принс-Руперт, мы переехали вместе с ней. В Принс-Руперте мы прожили два с половиной года, и все это время я оставался плотником. Там я вступил в профсоюз, но это мало что изменило: иногда я работал по контрактам, а иногда выполнял мелкие заказы на стороне. К концу 1967 года наши старшие дети закончили среднюю школу, и мы решили вернуться в Ванкувер. Сначала я поехал туда один и купил дом, а потом ко мне присоединилась семья.

В Ванкувере я занимался разными делами, связанными в основном со строительством. Я играл на бирже, брал подряды, покупал участки и возводил на них дома, работал за жалованье и в конце концов построил ресторан под названием «Стамбул». Впоследствии у меня с женой возникли разногласия из-за этого ресторана, и я поручил управление им своему старшему сыну. Но сын загубил все дело. Он был полон благих намерений и рьяно взялся за воплощение в жизнь своих блестящих замыслов, но все пошло вкривь и вкось и наше предприятие прогорело.

Несмотря на эти внешние неудачи, в Ванкувере открылась новая глава моей жизни.

События в Ванкувере

Самого великого из всех суфиев, что когда-либо ступали по нашей земле, зовут Иисус Христос - это я знаю. Но позвольте мне рассказать немного о самом слове «суфий». Оно происходит от арабского «саф», что означает «сущность», или «сокровенная сущность». Таким образом, называя кого-либо суфием, вы говорите, что он предпочитает форме сущность, что его не сбивает с толку внешний облик вещей. Суфий - это человек, который судит о вещах согласно их подлинной сути, независимо от того, как они выглядят. Суфий прозревает истинную ценность всего окружающего. Разве не это было причиной, по которой распяли Христа?

Я начал много размышлять о том, с чем столкнулся после приезда в Канаду. Эти раздумья были отчасти связаны с христианством. Я был прихожанином церкви Сент-Маргарет и много лет посещал ее регулярно и с удовольствием, но потом убедился, что в этой церковной общине (как и во всех прочих, к которым я присоединялся в разное время) господствуют предрассудки, хотя любовь моих собратьев к Христу не вызывала сомнений. В 1976 году дело дошло до того, что я почти перестал появляться в церкви. Меня уже не тянуло на службы так, как прежде, а в дискуссионной группе, в которую я входил, мне стало как-то неуютно. Я часто задавал членам группы каверзные вопросы и вскоре заметил, что их тяготит мое присутствие. Обнаружив это, я мало-помалу отстранился от участия в дискуссиях. Лишь двое-трое знакомых позвонили мне, чтобы спросить, куда я пропал. Остальные почувствовали себя гораздо лучше, когда избавились от источника постоянного раздражения в моем лице.

Мне было очень одиноко. Я скучал по своим друзьям-христианам, - в этом отношении я был похож на человека, который охладел к своей прежней возлюбленной, но все еще волнуется, слыша в разговорах ее имя.

У меня сложилось впечатление, что христианские церкви расходятся между собой не только в том, что касается формы, но и в самих основах вероучения. В некоторых церквах запрещают работать, чтобы достичь благодати; вместо этого вам велят «открыться» ей и верить, что она на вас снизойдет. В молитвенных книгах других церквей можно прочесть об «орудиях благодати»: там говорится, что благодать окружает вас повсюду и вы должны лишь воспринять ее с помощью неких орудий. Что это за орудия? В третьих церквах учат, что люди должны просто делать свою работу и больше ни о чем не тревожиться. О благодати не следует говорить, потому что она в руке Господа. Вам прямо заявляют: «Делайте свое дело, а все прочее оставьте Богу». Разговоры о благодати считаются кощунством.

В суфизме благодать, подобно электричеству, разлита повсюду и «готова к использованию», но ваш организм нужно «настроить», чтобы он мог воспринимать окружающие его волны. Я согласен с тем, что мы не можем добиться всего одной только работой, но она, бесспорно, повышает способность человека к восприятию благодати. А с помощью чего, согласно этому учению, можно обрести благодать? С помощью молитвы, поста, чтения священных книг, общения с другими людьми, пения, медитации, занятий искусством и так далее. Все это - работа.

Я все чаще и чаще сталкивался с непониманием сути христианства теми людьми, которые считали себя христианами. Однажды в автобусе я невольно подслушал разговор двух женщин очень респектабельного вида. Они явно возвращались с церковной службы, и одна из них рассказывала другой об ужасном несчастье, постигшем какого-то прихожанина, их общего знакомого. Дочь этого прихожанина, которая пела в церковном хоре, влюбилась в молодого еврея, и обе собеседницы страшно сокрушались по этому поводу. В другой раз я крутил ручку настройки приемника и услышал обрывок проповеди. Кажется, ее читал какой-то священник из Центральной Америки, и я не слышал начала, но главным мотивом его выступления был такой: «Неужели мы затратили столько усилий, спасая этих людей из мрака католицизма лишь затем, чтобы они вверглись во мрак коммунизма? Какую же весть мы принесли им?» Дальше я слушать не стал, но увидел в этих словах очередной признак смятения, охватившего умы мнимых христиан.

Все это меня очень огорчало. На протяжении многих веков подобные взгляды были причиной невежества и отсутствия любви среди представителей человеческого рода. Они не отвечали истинному духу христианства, но я встречался с ними во всех религиозных организациях, с которыми сводила меня судьба. Именно они в свое время оттолкнули меня от ислама, религии моего детства, и от исламского суфизма в форме учения бекташи. Неужели мне суждено отвернуться и от христианства? Я был абсолютно уверен в том, что никогда не отрекусь от Иисуса Христа и от Его учения, являющегося сутью истинного суфизма. Как я уже говорил, Иисус - подлинный и самый великий суфий, когда-либо ступавший по нашей земле, а подлинное христианство не укладывается в рамки христианской конфессии. Я встречал многих христиан, которые по вероисповеданию были мусульманами, и многих христиан среди буддистов. Знаком я и с евреями - христианами, и с истинными христианами из числа ортодоксальных приверженцев этой религии, но среди настоящих суфиев я не знаю ни одного человека, который не был бы настоящим христианином. По-моему, все это просто игра в слова. Я никогда не отказался бы от истинного христианства, но чувствовал, что должен отойти от христианской церкви в ее нынешнем виде. К сожалению, именно она исказила облик первоначального, подлинного христианства почти до полной неузнаваемости.

Время от времени я приходил помолиться в свою прежнюю церковь, потому что мне хотелось побыть с людьми, посидеть рядом с ними и спеть гимн вместе со всеми. Я не мог отказаться от этих посещений храма, потому что скучал по обществу и любил своих собратьев, которые, так же как и я, славили Иисуса. Но я старался никого не задевать и спрашивал знакомых только о том, как они поживают. В целом же, если не считать этих редких визитов в церковь, я вел довольно одинокое существование.

После того, как я стал отходить от официальной религии, моя связь с Иисусом начала крепнуть - этому способствовали мои размышления и молитвы, которые я возносил Ему в одиночестве. То, что я переживал тогда, можно назвать откровениями - я словно учился по ненаписанной книге. Меня допустили в качестве ученика в школу, где не принято было много говорить. По натуре я человек общительный, и меня самого удивляло, что я становлюсь молчуном. Погружаясь в медитацию, я научился воспринимать духовные вибрации, которые обращались в моем мозгу в картины, слова и мысли. Первое, что я постиг благодаря преподанным мне урокам, - это то, что я не могу расстаться с христианством, поскольку для меня его олицетворял Иисус. В своих медитациях я снова получал доступ к мудрости, которую когда-то, давным-давно, пытались передать мне старейшины моего племени, а потом - мой наставник из бекташийского текке. Но теперь я стал менее чутким. Я потерял способность свободно управлять своим телом, и оно стало похожим на необъезженную лошадь. Мне трудно было с ним сладить, а ведь тело - это носитель души, и оно должно ее слушаться. Я же начинал стареть - ведь мне пошел уже шестой десяток. Кроме того, мои жизненные обстоятельства были таковы, что мне не хватало свободного времени и я не мог отдавать духовному совершенствованию столько сил и энергии, сколько на это требовалось и сколько я мог отдавать ему в прошлом, когда был молод. Я стал слишком чувствительным к внешним помехам - таким, как замечания жены, или неурядицы в делах, или поведение кого-нибудь из знакомых, или случайно услышанный разговор, пришедшийся мне не по душе. Все это отвлекало меня от внутренней работы.

Конечно, я вел нелегкую жизнь и был вынужден трудиться с утра до вечера, но к тому времени некоторые канадцы, озабоченные поисками истины, заметили во мне что-то необычное и стали при каждой удобной возможности приходить ко мне домой и на работу, наивно рассчитывая, что я помогу им справиться с их проблемами. Одна турецкая пословица гласит: «Если бы лысый нашел средство для ращения волос, он сначала испробовал бы его на себе», но, несмотря на мое несовершенство и мои невзгоды, несмотря на то, что я не ужился ни с одной из традиционных религий, у меня было чувство, что я способен чем-то поделиться с этими людьми. Они не могли получить от меня все, чего хотели, и все, что я сам хотел бы им дать, и тем не менее я старался, чтобы они не ушли разочарованными.

Я встречал своих посетителей как желанных гостей и делал для каждого из них все, что было в моих силах. Вскоре они вздумали называть меня учителем. Я очень возражал против этого, но они решили, что я просто скромничаю. Они говорили, что я достоин называться учителем, поскольку они получают от меня именно то, за чем приходят, хотя я утверждал, что как раз этого-то я и не могу им дать. Я уверял их, что это случайность и что им помогает всего лишь духовная энергия, которая передается от человека к человеку, хотя источник ее - Господь. Я пытался объяснить им, что человек может развить в себе способность к восприятию этой энергии с помощью особых упражнений и благодаря милости Божьей. Некоторые люди, достигшие определенного уровня внутреннего развития, выполняют роль посредников, несущих остальным божественную Весть, - именно об этом говорил Иисус, когда велел своим ученикам идти и возвестить о Нем миру. Чтобы учить других, человек должен получить «санкцию» от высших авторитетов. Эти авторитеты - люди, избранные Богом для того, чтобы свидетельствовать о Нем, а я не принадлежу к их числу.

Тем временем мои медитации в одиночестве становились все более плодотворными. Образом, олицетворяющим для меня высшие силы, был Иисус, но полнота и богатство этого образа расширялись, не нарушая его единства. Как для больной женщины из библейского рассказа, верящей, что она исцелится от кровотечений, если прикоснется к краю одежды Иисуса. Он был для меня проводником, позволяющим войти в контакт с Сущностью. Медитируя и настраиваясь на восприятие космических вибраций, я старался получить ответ на одни и те же вопросы: «Почему эти люди приходят ко мне? Что все это значит? В чем состоит моя миссия? Дано ли мне одобрение свыше? Я отошел от стольких религий - кто я теперь такой и чьим представителем могу себя считать? Чью волю я исполняю, когда беседую с этими людьми?» Ко мне приходили последователи разных духовных течений, совсем не похожие друг на друга. Я не переставал этому удивляться. Бывали дни, когда я встречал на улицах Ванкувера незнакомых людей, державших в руках листок бумаги с моим именем и адресом. Иногда я сталкивался на пороге церкви с загадочными личностями и слышал от них странные пророчества.

Например, как-то вечером я был дома один: Мэйзи уехала к своей подруге в Эдмонтон. Примерно в половине двенадцатого я решил выйти и кое-что купить. До магазинчика на углу было четыре квартала. Сделав необходимые покупки, я двинулся домой пешком, и тут прямо рядом со мной остановилась машина и из нее вылезли три девушки с рюкзачками за спиной. Они поблагодарили водителя, а когда он уехал, заметили меня. Одна из девушек сказала:

- Извините, вы не знаете, далеко ли отсюда Пойнт-Грей-роуд?

Я ответил, что близко: если они пройдут три квартала по направлению к морю, они увидят эту улицу. Мы пошли туда вместе, потому что нам было по дороге, и они сказали:

- Мы ищем дом номер 3696. Это на углу или дальше?

- Прямо на углу, - ответил я. - А кто вам нужен в этом доме? Я как раз там живу. - Я не слишком удивился, поскольку сдавал две квартиры - одну в полуподвале, а другую на верхнем этаже, и решил, что девушки приехали к кому-то из моих съемщиков.

- Нам нужен Мурат Яган, - заявили они. Я рассмеялся.

- Надо же! Я и есть Мурат Яган.

Девушки очень обрадовались и сказали:

- Можно нам с вами поговорить? Завтра, рано утром, мы отправляемся в христианский лагерь на Ванкувер - Айленде, и у нас свободен только сегодняшний вечер.

- Конечно, - ответил я, - мы с вами уже разговариваем. - И я повел их к себе домой.

Выяснилось, что мой адрес дал девушкам один писатель - христианин из Калифорнии, побывавший у меня несколькими месяцами раньше. Он входил в группу людей, работающих в области религиозного образования, и одной из задач, которые поставили перед собой эти люди, был перевод Библии на малораспространенные языки. Они приезжали ко мне, потому что переводили книги Нового Завета на абхазский и в связи с этим хотели кое-что у меня уточнить.

Все три мои новые знакомые пришли к Иисусу разными путями. Одна девушка оказалась принявшей христианство мусульманкой из Египта, вторая - католичкой ирландского происхождения, а третья - еврейкой. Наша встреча была удивительным совпадением.

Мы проговорили несколько часов. Они задали мне много вопросов, и вскоре я понял, что они считают себя обращенными. Согласно суфийским взглядам, обращения в другую веру не существует - есть только стремление к завершенности. Иисус сказал: «Не нарушить пришел я, но исполнить», - и я считаю, что человек, перешедший от ортодоксального учения к эзотерическому, не меняет веры, а лишь стремится к завершенности. Этой теме и была в основном посвящена наша беседа. В два часа ночи они легли спать в одной из моих комнат, а утром, проснувшись, я их уже не застал. Вот как все было - казалось бы, простое совпадение, но эти совпадения становились слишком уж удивительными и происходили все чаще. Гости стучались в мою дверь один за другим.

Я по-прежнему спрашивал у своих невидимых посредников в духовном мире: «Каково мое предназначение? Должен ли я что-то выполнить? Почему все эти люди обращаются ко мне со своими проблемами? Кто мой хозяин? Кто стоит за всеми этими случайностями? Имею ли я право что-либо говорить?» Меня одолевали сомнения - ведь я столько раз порывал с традиционными религиями. Мне трудно было поверить, что я получил «добро» от высших сил и могу служить представителем кого-то или чего-то, причастного к Первопричине. Моя связь с невидимым миром была достаточно тесной, но неопределенной, потому что мне не удалось восстановить способность путешествовать по духовным пространствам, покидая свою грубую земную оболочку. Благодаря медитациям я мало-помалу начал осознавать, что в древнем учении абхазцев, с которым так терпеливо пытались познакомить меня старейшины моего племени и которое я считал таким примитивным, скрыта величайшая мудрость на свете!

Традиции моего народа - кавказских горцев, которых я когда-то презрительно называл разбойниками и конокрадами, - таили в себе глубокие истины. Постепенно я понял, что эти истины были переданы моим соотечественникам некими учителями, которые в свою очередь получили их от других учителей, воплощавших собой саму древнюю традицию.

В этот период моей жизни, в течение трех-четырех зимних месяцев, со мной происходило нечто очень необычное. Мне представлялось, что я каждый вечер посещаю некую классную комнату. Иногда эти видения или сны - не знаю, что именно, - бывали долгими, иногда короткими, а порой продолжались всю ночь

Как бы там ни было, я регулярно приходил в школу, где меня учили удивительным песням. У меня возникла догадка, что таким образом я вспоминаю песни, которые слышал в далеком детстве, - древние абхазские баллады, - но потом я убедился, что среди песен, которым меня учат, есть и совсем незнакомые. Иногда я слышал слова, вышедшие из употребления в нашем родном языке, и понимал их, но утром, очнувшись, уже не мог вспомнить, что они значат.

Эти откровения напомнили мне те дни моей юности, когда я впервые познакомился с Библией и был переполнен свежими впечатлениями. Все это было похоже вот на что: я словно читал длинное повествование, в которое были вплетены песни древних времен, песни двадцатипятитысячелетней давности, и, постепенно усваивая уроки своих загадочных учителей, начинал понимать, что некоторые из этих песен извлечены из Библии и Корана, из священных книг Заратустры и Будды. В нескольких услышанных мною песнях говорилось об эпохе Ноя. По утрам я сравнивал то, что было поведано мне ночью, с тем, что рассказывалось в книгах, - у меня дома были и Коран, и Библия, и «Маснави» Джалаладдина Руми. Сравнив библейскую историю о Ное с тем, что открылось мне в ночных видениях, я обнаружил, что в песнях, которые я слышал, более подробно говорится о событиях, лишь вскользь упомянутых в Библии. Это показалось мне очень важным.

После этого мне целый месяц преподавали историю Авраама: я узнал много нового о нем самом, а также о его трудах и религиозных исканиях. В моей духовной школе этой теме было посвящено больше лекций, чем любой другой. Мне поведали, кем был таинственный Мелхиседек, как он был послан к Аврааму и какие отношения их связывали. Узнав все это, я начал беседовать об Аврааме с друзьями, которые ко мне приходили, стараясь заинтересовать их судьбой этого древнего пророка и его приключениями.

Невидимые учителя продолжали наставлять меня всю зиму. Я был полностью поглощен осмыслением того, что открывалось мне по ночам, и мне было очень трудно переключаться на решение мелких бытовых проблем, которые требовали моего вмешательства. В результате я стал нетерпеливым и раздражительным. Я хотел, чтобы меня оставили в покое, и стремился оградить свой внутренний мир от посторонних. Мне не хотелось отвечать на чьи бы то ни было вопросы. Я с головой погрузился в свои новые переживания. Однако люди по-прежнему обращались ко мне по разным поводам. Кто-то хотел познакомиться со мной и поговорить, а кого-то волновали события, связанные с работой. Но мне было совершенно неинтересно обсуждать, чем одно толкование какой-нибудь идеи отличается от другого и что кому нравится или не нравится. Все это меня не касалось. Я не хотел, чтобы мне досаждали подобными глупостями. Если кому-то нужно было меня повидать, я не возражал, а если никто не приходил ко мне в гости, я этому только радовался, но хотелось мне только одного: чтобы меня не теребили и не приставали ко мне с пустяками. Я стал слишком легко раздражаться.

Конечно, те, кто не давал мне покоя и пытался обратить мое внимание на житейские мелочи, - главной среди них была моя жена Мэйзи - были по своему правы. Они жили в реальном мире, а я пребывал в мире иллюзий. Думаю, что восемьсот человек из тысячи назвали бы свою жизнь реальной, а мою иллюзорной, и это была бы правда; но я все равно защищался, иногда довольно агрессивно, и не хотел смотреть на вещи с их точки зрения. Наконец эта долгая зима осталась позади и пришло время, когда я осознал, что мое предназначение состоит не в том, чтобы отречься от общепринятых ценностей, хотя все мое прошлое на первый взгляд подтверждало обратное. Каждый раз, когда я пробовал ограничиться только материальными интересами, дело кончалось крахом. Я понял , что должен отдаться Жизни и позволить всему идти своим чередом. Для духовного роста мне были необходимы жизненные испытания; я решил больше не бежать от них и стал податливым, уступчивым и покорным судьбе. Я сказал себе: «Посмотрим, что будет дальше. На все воля Божья. Я готов принять все, что Ему угодно». Избрав своим девизом послушание Высшей воле, я понял, что в моих ночных откровениях недаром подчеркивалась ценность древней традиции моего племени. Я был связан с ней очень глубокими корнями и не имел права разрывать эту связь. В этом и состояло мое духовное предназначение. Иногда я должен был ходить в церковь и радоваться общению с людьми, а иногда - молиться в одиночестве. Когда я пришел к такому выводу, у меня сразу полегчало на сердце.

Во время этих напряженных внутренних исканий я не только отвечал на вопросы приходивших ко мне последователей разных религиозных учений, но и свел знакомство с их духовными лидерами. Однажды вечером, в субботу, когда я сидел в гостиной своего дома на Пойнт-Грей-роуд, ко мне в дверь постучался высокий, стройный молодой человек. Я пригласил его войти, и он представился, сказав, что его зовут Джон Брозак. Потом он спросил меня, здесь ли живет Мар-ри Яган, или Мурат Яган, и я ответил, что это мое имя. Юноша объяснил, что ему дали мой адрес в ванкуверском отделении Общества канадских турков. Он спросил у них, есть ли в Ванкувере кто-нибудь из турецких эмигрантов, умеющий читать и писать на старом турецком языке с использованием арабского алфавита, и ему назвали меня. Он принес с собой несколько страниц текста, который требовалось перевести с турецкого на английский; никто из говорящих по-турецки жителей Ванкувера не мог этого сделать, потому что никто из них не знал арабского алфавита (в 1928 году Мустафа Кемаль вывел его из употребления, заменив на латинский). Я спросил, сколько страниц надо перевести, и он ответил, что около двадцати.

- К сожалению, у меня немного свободного времени, но я постараюсь вам помочь, - сказал я. - Если это не срочно, оставьте текст у меня, и я сделаю все, что в моих силах. Обещаю.

Он очень обрадовался и сказал :

- Большое вам спасибо. Мы хотели бы получить перевод как можно скорее, но жестких ограничений по времени у нас нет. Кроме вас, нам все равно не к кому обратиться. Вы единственный, кто может перевести этот текст, так что даже если вам понадобится на это несколько лет, мы подождем. У нас просто нет другого выбора.

Мне понравился этот юноша, я взял у него текст и просмотрел его. К моему удивлению, я обнаружил, что в нем идет речь об одеяниях членов ордена мевлеви (Джон Брозак принес мне фотокопии нескольких страниц из какой-то большой книги). Мевлеви - это суфийский орден, основанный в тринадцатом веке Мевланой Джалаладдином Руми. На Западе он широко известен под названием Братства кружащихся дервишей. Я спросил у Брозака, какое отношение он имеет к этому ордену, и он ответил, что в Ванкувере есть суфийский центр - так называемое Ванкуверское Общество Кружащихся. Шейх этой группы живет в Боулдере, в штате Колорадо; он подчиняется шейху Сулейману-деде из турецкого города Конья, который в настоящее время возглавляет орден и носит титул «сидящего на руне». «Мы его здешние ученики», - сказал юноша.

Мне показалось, что я уже слышал это имя, и я спросил у Джона Брозака, не приезжал ли его шейх в Ванкувер в самое недавнее время. Он ответил утвердительно. Тогда я вспомнил, что мне звонили из Общества канадских турков (хотя я не был его членом) и говорили, что в нашем городе есть группа, пригласившая к себе шейха из Турции. Они не знали, кто этот шейх - бекташи или глава какого-нибудь другого ордена. Но им было известно, что он не говорит по-английски и поэтому группе требуется переводчик. Руководители Общества решили пригласить на эту роль меня, и я с удовольствием дал свое согласие, но потом они куда-то пропали. Немного позже я узнал, что ванкуверские турки не захотели, чтобы переводчиком у такого человека был я, и заявили, что надо найти для этого правоверного мусульманина, а не язычника и еретика, каким я был в их глазах. Они решили, что поскольку я называю себя христианином, а этот шейх, очевидно, мусульманин, ему может не понравиться моя компания, и отыскали другого переводчика. Это меня не удивило. В Турции я всю жизнь сталкивался с проявлениями слепого турецкого национализма, привык к этому ослиному реву и отнюдь не рассчитывал услышать вместо него соловьиное пение. Я был даже рад, что переводчик все-таки нашелся, хотя я сам с удовольствием познакомился бы с шейхом из Турции и в глубине души был уверен, что он, скорее всего, не стал бы возражать против обще ния со мной.

Все это быстро промелькнуло у меня в голове во время беседы с пришедшим ко мне юношей, и я сказал ему: «Так значит, это он приезжал сюда недавно». Потом я спросил, кого прислали из Общества канадских турков в качестве переводчика, и он назвал некоего Джуди-бея. Приехавший шейх, Сулейман-деде, был не слишком им доволен, но обрадовался уже тому, что нашелся хотя бы кто-то, говорящий по-турецки.

- Ну хорошо, - сказал я Джону Брозаку. - Насчет вашего текста не беспокойтесь. Я переведу его, как только смогу.

Юноша еще раз повторил, что ему отрекомендовали меня как человека знающего и единственного, кто может перевести этот текст.

- Скажите, - добавил он под конец, - интересует ли вас самого путь мевлеви?

- Я не могу ответить вам однозначно, - сказал я. - Вообще-то я христианин, но в Турции мне довелось достаточно близко познакомиться с суфийскими орденами, хотя конкретно с орденом мевлеви я не имел ничего общего.

На этом мы расстались, и весь оставшийся вечер я просидел над переводом его текста.

Через несколько дней, когда я вернулся домой, Мэйзи сказала мне, что звонил человек по имени Вахид; он хотел прийти к нам со своей женой, чтобы забрать перевод. Она назначила ему время, и вскоре Вахид и его жена Рахима явились к нам. Они принесли с собой подарок, потому что я отказался взять деньги за свою работу. Это была ценная вещь, кружевная скатерть, но самым лучшим подарком для меня оказалось то, что я заметил свет в этом молодом человеке, и в его жене тоже. Мне трудно объяснить, как возникает это впечатление.

Во время нашей беседы я спросил, чем они занимаются, кто их духовный наставник и как им удалось наладить связь с Коньей. Я не знал шейха из Коньи, имя которого они назвали, но из нашего разговора мне стало ясно, что они ведут в Ванкувере очень активную деятельность.

Раньше я уже писал, что не бывал в мевлевийском текке со времен раннего детства и не был знаком с обычаями и ритуалами этого ордена. Но мне была более или менее известна суть учения мевлеви, и я знал, что его принципы (за исключением отдельных догм о верности Первоисточнику) заметно отличаются от принципов, которыми руководствуются в других орденах. Я уже упоминал, что путь бекташи более строг и закрыт для тех, кто не родился бекташи, тогда как путь мевлеви - это суфийский путь, открытый для всех желающих независимо от их убеждений, национальности и вероисповедания. В орден мевлеви принимаются все, поскольку его члены не следуют принципу «тевелла», или «теберра». Таким образом, путь мевлеви отличается от всех остальных суфийских пу тей.

Посетители бекташийских текке делятся на две группы - простых посвященных и посвященных, которые допущены к прохождению чилле . В текке ордена мевлеви подобных групп три, и третью из них составляют так называемые мухипы, что означает «любящие мевлеви». Каждый мухип - желанный гость в любом мевлевийском текке, даже если он не является посвященным и приходит туда лишь потому, что ему нравятся ритуалы мевлеви , или потому, что члены ордена - хорошие танцоры и музыканты, и мухипу хочется присутствовать на их церемониях. Вокруг мевлевийского текке не расставляют дозорных, хотя то, чем занимаются дервиши, проходящие чилле, вдали от посторонних глаз, - такой же секрет, как и в ордене бекташи, В текке ордена мевлеви открыт доступ гостям - просто любопытным, а также голодным и усталым, которые хотят только поесть и выспаться, как в гостинице, а потом уйти по своим делам. В качестве иллюстрации к этому правилу я хочу рассказать вам одну суфийскую историю - ведь я уже говорил раньше, что суфии выражают суть своего учения в притчах.

Один дервиш пришел во дворец властелина Балха. Звали этого повелителя Ибрагим Атем - позже он стал одним из самых знаменитых суфиев и отказался от трона, сменив свою царскую мантию на рубище дервиша. Войдя в покои царя, дервиш невозмутимо снял с себя верхнюю одежду и положил ее на пол. Царь опешил. «Эй, ты что делаешь?» - спросил он у дервиша. «Я просто хотел здесь переночевать», - ответил тот. «Но это не гостиница, а мой дворец!» - воскликнул царь. «А кому этот дворец принадлежал до тебя?» - спросил дервиш, и царь ответил, что раньше дворец принадлежал его отцу. «А до отца? - последовал новый вопрос. «Его отцу», - ответил царь. Дервиш продолжал спрашивать и в конце концов сказал царю: «Видишь - этот дворец столько раз менял хозяев, так как же еще назвать его, если не гостиницей? Он и есть гостиница, и я собираюсь тут переночевать». Этот случай произвел на царя такое впечатление, что вскоре он сам стал дервишем.

Таким образом, в текке ордена мевлеви вы можете прийти когда хотите, но к текке ордена бекташи это не относится. Движения и музыка семы, или священного танца, в этих орденах тоже различны, но оба ордена сходятся в том, что любовь для дервишей важнее, чем знание, а практическим занятиям следует отводить больше времени, чем интеллектуальным. В этом отношении их принципы полностью совпадают, а различия касаются только методов и форм обучения.

Вахид рассказал мне, чем они занимаются в Ванкувере - как у них проводится зикр, каким темам посвящены уроки и как организовано обучение дервишей священному танцу. Мне было очень приятно услышать все это, а когда я вручил ему перевод, он задал мне странный вопрос: если у них возникнут сложности и им понадобится совет, могут ли они ко мне обратиться?

- Почему вы решили, что я буду в состоянии вам помочь? - спросил я.

- Мы знаем, что вы сможете ответить на наши вопросы, - сказал он. - Любой умный и образованный турецкий эмигрант вашего возраста достаточно много знает. К тому же вы, насколько я понял, интересовались подобными вещами. Так значит, вы не против?

Я сказал, что не против, но при условии, что их шейх даст на это свое согласие. Тогда я отвечу на любой вопрос, какой им захочется мне задать.

В следующий четверг я решил заглянуть к ним и посидеть на их собрании - зикре. Мне хотелось посмотреть, как это происходит. Однако я забыл узнать у них, когда начинается зикр. В четверг вечером, после восьми часов, я позвонил по телефону, который мне оставили, и спросил Джона Брозака. Какая-то девушка ответила мне, что группа собирается на зикр. Я попросил ее передать Джону, что звонил Мурат.

- Пожалуйста, подождите минутку! - воскликнула девушка. - Сейчас я его позову.

- Может быть, не стоит им мешать, - сказал я - Вы уверены, что это будет удобно?

- Все в порядке, - сказала она, - зикр еще не начался.

Джон подошел к телефону. Я извинился за беспокойство и сказал, что хотел только узнать, когда у них обычно начинается зикр. Я признался, что думал зайти к ним, но раз уж я опоздал, то зайду как-нибудь на днях. Он возразил:

- Нет-нет, приходите. Мы вас подождем.

- Но мне нужно на дорогу тридцать пять минут. Вы же не можете откладывать зикр только ради меня, - сказал я.

- Начало в девять часов, - ответил он. - Постарайтесь успеть, - и повесил трубку. Получилось, что он не оставил мне выбора, и я отправился к ним.

Их зикр был очень простым. Они использовали столько элементов ритуала, сколько могли, но не все. Зикр явно не был завершенным, но очень мне понравился. На нем собралось человек 25-30, все очень искренние, полные любви и потому удивительно прекрасные - они прямо-таки светились от счастья. Хотя меня пытались разговорить, я сидел тихо, потому что еще не знал их шейха. После зикра у них началось деловое совещание, и я остался послушать. Оказалось, что они хотят устроить базар для сбора средств и ознакомления публики с путем мевлеви. У меня спросили, могу ли я чем-нибудь помочь. Еще до нашей встречи они связались со своим шейхом из Боулдера - его звали Решад Фейлд, - и он сказал им, что они должны поддерживать знакомство со мной и следовать всем моим советам. Поскольку такое разрешение было получено, я стал отвечать на все вопросы, которые мне задавали, за исключением тех, ответы на которые должен был давать шейх. Я не знал, насколько далеко они продвинулись по своему пути. Некоторые из их вопросов были по-настоящему глубокими, и на такие вопросы я не отвечал.

Затем они дали мне письмо, которое их шейх Решад написал шейху Сулейману-деде из Коньи. Он велел им попросить меня перевести это письмо. Я перевел его на турецкий с использованием арабского алфавита, а позже, когда из Турции пришел ответ, я перевел его на английский. Во время совещания, посвященного организации базара, возник вопрос, откуда взять машину, чтобы доставить к месту торговли сикке, хирки и тенуры - предметы одежды дервишей мевлеви. Я сказал, что оставлю им свой фургон, если кто-нибудь подвезет меня домой, и таким образом у нас сразу завязались достаточно тесные отношения.

Вскоре они позвонили мне и сообщили, что их шейх приезжает в Ванкувер и хочет со мной встретиться. Я пригласил его к себе в гости и предупредил: «Вы шейх ордена мевлеви, но я приму вас по обычаям бекташи, потому что не знаю правил вашего ордена». Мы встретились за бокалом вина; он оказался очень хорошим человеком, полным любви, и я сразу проникся к нему глубокой симпатией. Во время своего пребывания в Ванкувере он получил письмо от Сулеймана-деде, к которому была приложена записка для меня. В этой записке Деде сообщал, что на него произвело огромное впечатление то, что он увидел в строках переведенного мной письма, и по некоторым ключевым словам, употребленным в записке, я понял, что между мной и Сулейманом-деде существует связь. Еще я понял, что он истинный дервиш, сделавшийся шейхом благодаря своим реальным заслугам , и не находится в рабстве у мусульманской ортодоксии. Он был настоящим дервишем, и с той поры связь между этим шейхом ордена мевлеви в Конье и мною не прерывалась. Иногда мы обменивались прямыми письмами, а иногда я переводил письма, которые писали ему или получали от него разные люди, и мы узнавали друг друга все лучше и лучше.

Сейчас, когда я думаю о Сулеймане-деде, мне хочется сказать о нем несколько слов, но логичнее будет сначала изложить вкратце историю ордена мевлеви.

Ислам возник в 610 году нашей эры, а менее чем через пять веков после этого в некоторых районах у подножия Гималаи под прямым влиянием Высшего Источника мудрости зародились традиция и учение, получившие позднее имя суфизма. За пять тысяч лет до этого к Аврааму спустился вестник с Кавказских гор, от Источника, но в этот раз новая весть была отправлена людям, не являющимся потомками Авраама. Это было новое, независимое откровение, и в некоторых местах возникли группы тех, кого осенил Свет. Оттуда эти посланники распространились по району между Аральским и Каспийским морями. От них получили просветление многие люди, спустившиеся с Алтая, Каракорума и Гиндукуша. Одним из таких людей, достигших просветления, был человек по имени Юсуф Хамадани. Он был мусульманином и принес в ислам эту новую весть, которая позже получила название суфизма.

Со временем группа, образовавшаяся вокруг Хамадани, приобрела очень большое политическое и общественное влияние. В этот период на сцене одна за другой появлялись странные, загадочные личности, сыгравшие огромную роль в истории суфизма. Наряду с объединением суфиев существовали и мусульманские школы, и отношения между этими конгрегациями были напряженными, но всякий раз после очередного столкновения кто-нибудь из мусульманских деятелей переходил на сторону суфиев. Примерно тогда же нескольким ясновидцам из Балха - города близ Самарканда, Бухары и Хорасана, который сейчас находится на севере Афганистана, - открылось, что есть некий человек, когда-то живший в тех же краях, но потом перебравшийся в столицу тогдашней Сельджукской империи. Это было еще до образования Османской империи, и город, о котором идет речь, назывался Коньей. Ясновидцам открылось, что этот человек - его звали Джалаладдин - преподает в религиозном училище Коньи, но ему настало время покинуть ученые круги мусульман и присоединиться к Дервишам Любви (так называли себя суфии).

В то время Сельджукской империей правил Ала-ад-дин Кей-Кубад. Это был могучий султан, стремившийся превратить свое государство в центр мировой культуры. Ему грезилось, что его империя станет местом, откуда культура и просвещение распространятся по всему миру. Будучи человеком решительным и упорным, он ревностно претворял в жизнь свою мечту и старался взять под свой контроль все, что имело отношение к достижению поставленной цели. Мевлана Джалаладдин Руми, глава медресе Коньи, был одним из тех, кого султан очень ценил. Он не позволял никому и ничему мешать его работе, поэтому Вестнику было очень трудно проникнуть в Конью, чтобы передать бараку и поднять завесу. Поскольку избранииком Высших Сил был Руми - человек, считавшийся национальным достоянием и охраняемый самим султаном, - к нему мог попасть только незаметный, безымянный дервиш в изодранном рубище, покрытом, дорожной пылью.

Этот безымянный дервиш позднее получил имя Шамси Табриз, что означает «солнце города Тебриз». Его нарекли этим именем, потому что он нес Свет и предположительно был родом из Тебриза, но вообще-то его происхождение окутано тайной. Нет никаких письменных свидетельств о том, что он существовал где-то до своего появления в Конье, и говорят, что, подобно Мелхиседеку, он не был рожден на этой земле. Когда этот таинственный путник в пыльных лохмотьях встретился с Джалаладдином Руми, он передал ему Свет, и Мевлана создал учение, которое затем стало учением ордена мевлеви.

После кончины Руми место учителя занял его ближайший последователь Челеби Хусамеддин, который не был его родственником. После Хусамеддина орден возглавляли по большей части потомки Джалаладдина Руми. Когда очередной глава ордена умирал, его место занимал кто-нибудь из того же рода, а если находился достойный кандидат из другой семьи, ему поручали руководство орденом с одобрения челеби -этим словом называли потомков Мевланы. Так продолжалось вплоть до 1928 года, то есть до закрытия большинства текке и других религиозных центров вождем турецкой революции Кемалем Ататюрком. Этим завершилась долгая история ордена.

Однако до своего закрытия текке, кроме всего прочего, были еще и благотворительными организациями. Ежевечерне на кухне каждого текке готовилась еда для раздачи бедным и всем, кто в ней нуждался. Даже те, кто мог обойтись без даровой пищи, приходили в текке, чтобы отведать супа «имарет», то есть бесплатной похлебки. Эта похлебка была очень вкусной, но особенной популярностью пользовались булочки «имарет». Хлеб, который выпекали в текке, был удивительно ароматным и не похожим ни на какой другой. Люди приходили в текке ради одного только хлеба.

Тогда в Турции действовало Общество Красного Полумесяца - это был турецкий вариант Общества Красного Креста. Было принято решение заново открыть ряд текке и передать их под управление Красного Полумесяца в качестве бесплатных столовых. Кроме того, центр мевлеви в Конье обладал художественной и культурной ценностью. Дервиши основали при нем музыкальное училище, единственное в своем роде, и внесли очень значительный вклад в развитие классической турецкой музыки. Даже сегодня в турецкой консерватории существует специальное отделение, на котором изучают музыку мевлеви. Литература дервишей мевлеви, их поэзия, срилософия и духовные труды составляли обширнейшую и богатейшую библиотеку, и правительство решило оживить то, с чем оно вначале старалось разделаться, и сохранить его как элемент культуры и как музейную редкость. К этому добавились и коммерческие соображения, потому что священный танец мевлеви - это зрелище, привлекающее множество туристов.

Таким образом, по разным причинам некоторые текке были снова открыты; они выглядели почти так же, как в прежнее время, но теперь в них не разрешалось принимать мюридов. Текке превратились в музейные копии былых религиозных центров, но даже в этих условиях нельзя было обойтись без людей знающих традиции ордена мевлеви. Властям нуженн был мудрый человек, способный играть роль современного шейха, и они остановили свой выбор на Сулеймане-деде. Его попросили занять пост нынешнего преемника Мевланы в Конье. Поскольку сейчас в Турции запрещено проповедовать суфизм, у Деде были связаны руки, однако когда к нему стали обращаться люди, приехавшие в Турцию из Европы и Северной Америки и желающие припасть к источнику суфийской мудрости, он решил, что будет сеять семена своего знания вне родной страны. Когда его приглашали за рубеж, он отправлялся туда, а если во время визита ему попадался достойный человек, избравший путь, мевлеви, он назначал его своим представителем. Такова одна сторона деятельности Сулеймана-деде. Другая же связана с тем, что ок великолепно владеет методом, который называется меслеки меламет. Этот метод нельзя описать словами, и если вы посмотрите в словаре, что такое меламет, вы увидите, что это означает «беспечность, легкомыслие». Но на самом деле метод меслеки меламет позволяет как бы построить мост между отдельным человеком и Богом.

Я не могу объяснить суть этого метода - не потому, что это секрет, а потому, что ее нельзя передать словами. Если вы спросите у меня, что такое медицина, я отвечу, что это искусство, с помощью которого исцеляют людей, но не смогу рассказать вам, как именно это делается. Если вы хотите узнать больше, вам лучше всего поступить в медицинский институт. Я говорю это без всякой задней мысли.

Все, кто хотя бы раз встречался с Сулейманом-деде, любят его, потому что этот человек полон любви. Это образец скромности, мягкости и чистоты. Он мал ростом и имеет хрупкое телосложение. Люди не понимают, почему он вызывает у них такую любовь, но это происходит из-за его мастерского владения методом меламет. Этим искусством должен стремиться овладеть каждый.

В 1978 году Сулейман-деде снова приехал в Северную Америку. На этотраз шейх Решад Фейлд пригласил его посетить текке в Боулдере, а потом он был приглашен на Гавайи группой шейха Яксана.

В июне я летал в Боулдер на свою первую встречу с Деде. Придя в текке, я увидел эффенди - маленького, хрупкого человека с очень мягким голосом. Он явно был воспитан в старых благородных традициях ордена мевлеви и говорил на чистейшем турецком языке времен Османской империи . Я сразу же начал подражать ему в этом. Мы обнялись и, как принято у мевлеви, одновременно поцеловали друг другу руки. Тогда ему было 76 лет. Наша беседа была долгой и задушевной: я рассказал ему свою историю, а он заметил, что мое прошлое не имеет значения, так как он уже решил, что примет меня. Он сказал, что видит во мне Свет Иисуса и знает, что я получил посвящение от Меклис и Эзель , то есть от Первотворения. До самого моего отъезда из Боулдера он относился ко мне как к истинному и полноправному дервишу мевлеви, хотя я много раз повторял, что незнаком с ритуалами и обычаями этого ордена.

Сам он - подлинный дервиш и подлинный мистик, а отнюдь не рядовой верующий с ортодоксальными взглядами. Иначе говоря, он - Личность в том смысле, в каком это понимается эзотериками. Когда мы беседовали, я сказал, что учение мевлеви следует восстановить в той форме, в какой оно существовало во времена Султана Веледа, сына Мевланы, чтобы очистить его от наслоений, сделанных ортодоксами. При этих словах Деде прямо-таки подскочил на месте и воскликнул: «Вы абсолютно правы. Абсолютно. Вы тот человек, который нужен мне и нашему ордену. Вы должны оставить все свои дела и целиком посвятить себя служению Господу!» Проведя в Боулдере еще несколько дней и пообщавшись с Деде, я вернулся в Ванкувер. Я знал, что Деде полетит на Гавайи, но по дороге он собирался задержаться в Ванкувере, и я хотел подготовить ему достойную встречу. 19 июня 1978 года Сулейман-деде прилетел в Ванкувер и прожил в моем доме на Пойнт- Грей-роуд три дня, а затем поселился в текке мевлеви на северной окраине города. Во время пребывания в моем доме он пригласил меня к себе и посвятил в шейхи ордена мевлеви как законный преемник и хранитель наследия Мевланы. «Да поможет вам Бог», - сказал он.

Что этот человек увидел во мне? Не знаю, но у меня нет причин сомневаться в его мудрости, и прежде, чем улететь из Канады обратно в Конью, он возложил на меня огромную ответственность. Я сделался его представителем в Канаде.

В 1979 году Сулейман-деде опять прилетел в Северную Америку и на этот раз прожил у меня около недели. Все это время наш дом был полон людей, музыки и смеха. Теперь я очень скучаю по своему шейху.

Суфизм

Суфизм - это недавно возникшее название древнего учения. Его суть состоит в практическом совершенствовании человека. По ходу истории некоторые методы совершенствования человека принимали форму различных религиозных учений. Когда суфизм действует внутри ислама, он открывает эзотерическую истину ислама. Но он не является, как думают многие, духовным продуктом мусульманской религии. Исламу всего 1400 лет. Религии, основу которых заложил Авраам, старше: христианству 2000 лет, а иудаизму - 5000. Сам Авраам жил 6000 лет назад. Но корни суфизма уходят в прошлое по меньшей мере на 26000 лет! Истина всегда была доступна человечеству, хотя проявлялась она в различных формах .

Путаница в вопросе о взаимоотношениях суфизма и ислама возникла потому, что слово «суфизм» родилось в ту пору, когда это учение было связано с исламом. Когда древние традиции начали принимать форму общественных институтов, они породили су фийские ордена, о которых мы знаем сегодня. Ордена мевлеви, накшбанди, гельвети и так далее находились в русле традиции ислама, но исламское учение проявлялось в них в различной степени. Например, орден накшбанди более близок к чистому исламу, тогда как мевлеви гораздо менее ортодоксален.

Суфизм можно определить как пробуждение и развитие дремлющих в человеке способностей под руководством Высшей Силы и с ее божественного соизволения. Суфизм - не религия. По своей сокровенной сути он не является исламским, хотя учение ислама и его Священная книга оказались очень удобными средствами для передачи этой древней традиции. Сусризм также не философия и не система. Это даже не образ жизни, хотя тут кроется парадокс, ибо суфизм - это все названные вещи вместе, но ни одна из них в отдельности. Суфизм является их комплексом, но он также и нечто совсем иное. Непосвященного может сбить с толку эта загадка, но по мере знакомства с суфизмом и проникновения в его суть растерянность исчезает, и ученик начинает понимать. Никто на свете не может растолковать все в нескольких словах, как того обычно хотят жители Северной Америки. Наверное, моя речь вызывает недоумение. Парадоксы всегда ставят людей в тупик, и прозрение приходит лишь со временем, благодаря накоплению знаний и постепенному их освоению.

Если бы нам понадобилось определить суфизм одним словом, правильнее всего было бы сказать, что суфизм - это процесс. Под этим я подразумеваю процесс, который сродни выдерживанию сыра или брожению вина. Суфизм можно охарактеризовать как «выдерживание» человеческих душ. Он требует понимания и определенных навыков, которые можно приобрести только трудом. Если вы хотите научиться плавать, или играть на каком-нибудь музыкальном инструменте, или ездить на велосипеде, или управляться с пилой и молотком, вы должны трудиться - то же самое справедливо и по отношению к суфизму. Сидя в комнате, вы не научитесь плавать, даже если прочтете тысячу книг на эту тему. Ни книги, ни чужие рассказы вам не помогут, пока вы не очутитесь в воде и не попробуете поплыть сами. Только на практике можно понять, как это делается.

Согласно взглядам суфиев, знание вещей может приобретаться различными путями. Турецкие суфии подразделяют бучение на пять категорий: наклель йакин (обучение с помощью слуха), айнель йакин (с помощью зрения), клель йакин (с помощью понимания), ильмель йакин (с помощью изучения и размышления) и филель йакин (с помощью действия). Какие-то знания можно приобрести лишь одним из названных способов, а другие - с помощью их комбинаций. Например, такие науки, как история, философия и литература, осваиваются с помощью слуха и, возможно, изучения. Некоторые вещи передаются устно - вам достаточно их услышать, и на этом их познание будет завершено. Если я скажу, что Париж - столица Франции, вы будете это знать, и вам больше ничего не потребуется. Но если вы захотите узнать Париж по-настоящему, то одного названия вам не хватит - чтобы достичь своей цели, вы должны будете увидеть этот город, побывать в нем и изучить его. Иначе вы не узнаете Париж как следует.

В суфизме процесс обретения знаний идет под руководством Высших сил. Если ученый - эрудит, знающий о плавании и о пловцах все, что можно вычитать в книгах, прыгнет в воду, он рискует утонуть. Барахтающемуся в воде новичку может помочь только инструктор по плаванию. То же самое и с суфизмом: чтобы познать его суть, люди нуждаются в божественном руководстве. Разговоры о скрытых способностях человека могут показаться туманными, но суфизм утверждает, что возможности человеческого организма действительно неисчерпаемы, причем дремлющие в нас силы готовы пробудиться в любой момент. За тысячи и тысячи лет люди утратили многие из тех способностей, которыми они обладали первоначально. О животных этого сказать нельзя: сегодня ни в одном диком, неприрученном звере нет скрытой «звериной силы». Мы не можем утверждать, что в тигре кроется непроявленная тигриная сила, а в льве - неведомая нам львиная сила. Способности, данные им от природы, не атрофировались, тогда как с людьми произошло наоборот: мы разучились пользоваться тем, что имели с самого начала. Любая кошка на земном шаре может общаться с любой другой кошкой, но человек из одной части света не сумеет договориться с человеком из другой части света, если они не владеют общим языком.

В том, что некоторые из наших способностей атрофировались, виновата не эволюция. Эволюция происходила в космосе, а не в людях. Эволюционные изменения человеческих генов являются отражением космических изменений, однако человек утратил часть своих способностей уже после того, как эволюция в космосе завершилась. Первым окончательно сформировавшимся человеком был Адам, и он не обладал скрытой «адамовой силой». Он был просто Адамом. Но потом, когда представители человечества вкусили плодов с древа познания добра и зла, они стали постепенно утрачивать некоторые из своих способностей, потому что направляли силы своего интеллекта на поиски более легких методов добывания пищи и прочих необходимых для жизни вещей, а также на изобретение более простых способов сосуществования с окружающей средой и себе подобными. В результате этого «развития» сформировался язык, были придуманы орудия труда, одежда, ремесла, охота, сельское хозяйство - словом, все атрибуты современной жизни, вплоть до таких сложных изобретений, как электронные устройства, компьютеры, космические корабли и тому подобное. Все это можно назвать «плодами познания добра и зла». Вот вам пример: в наше время капитаны дальнего плавания уже не знают погодных примет и не могут сами заметить приближение опасности и предотвратить столкновение с другим кораблем или скалой, хотя еще пятьдесят лет назад их предшественники это умели. Появление радаров, барометров и компасов повлекло за собой утрату личных способностей, от которых в прежние времена зависела жизнь. Но эти скрытые, атрофировавшиеся способности могут быть восстановлены в любой момент. Их восстановлением и занимается суфизм.

Попытки добиться той же цели без руководства Высших Сил привели к возникновению оккультных учений. Хотя суфизм не является оккультной наукой, в нем также есть нечто от оккультной науки, и это очередной парадокс. Прибегая к помощи божественной благодати, вы устанавливаете связь с Сущностью, на которой зиждется вся жизнь. Если вы решите игнорировать эту связь, ваши усилия будут ограничены рамками вашего индивидуального существования, отделенного от Космического Целого, - это и есть оккультизм. Божественную благодать и руководство Высших Сил можно представлять себе как бокал с вином; если вы добавите в него щепотку соли, это бу дет уже не вино с солью, а уксус.

Таким образом, вся деятельность, протекающая в текке, - все лекции, практические занятия и тому подобное - направлена именно на развитие и пробуждение способностей, дремлющих в каждом ученике. Интеллектуальным упражнениям также уделяется достаточно много времени, потому что интеллект - это орудие, с помощью которого ученик отворяет врата познания. Интеллект может доставить вас к вратам сада и распахнуть эти врата, но ввести вас внутрь он не в силах. Если ваша единственная цель в жизни состоит в том, чтобы удивлять людей и пользоваться этим, то вам хватит и оккультизма, но больше с его помощью вы не добьетесь ничего ( вспомните библейскую историю Симона Мага, изложенную в восьмой главе Книги Деяний, в стихах с 9 по 24).

То, что я сейчас говорю о суфизме, в прошлые времена сообщали только посвященным и держали в тайне от обычных людей. Тогда не было книг о суфизме, но в последнее время такие книги появились. Среди них есть очень ценные труды, написанные суфиями, достигшими высокого совершенства, - например, Идрисом Шахом, которого я глубоко уважаю. Я считаю его истинным суфием. Но прежде очень немногие люди писали о своих открытиях в этой сфере, о том, как их принимали в текке, и о прочих подобных вещах. Это делали такие авторы, как Джон Беннет и Гурджиев, но они излагали на бумаге лишь то, что поняли сами, а их понимание было далеко не полным. Тем не менее, они не молчали и не стремились ничего скрыть.

На материке, где я живу, есть множество людей, интересующихся суфизмом. Им любопытно это учение, и они думают, что суфизм поможет им найти ответы на все вопросы. Беда в том, что из-за своего чрезмерного любопытства они пытаются отыскать суфизм за много - тысяч миль от себя. На самом же деле то, что они ищут, находится прямо у них под носом, однако они умудряются этого не замечать.

Поведение этих людей, ищущих суфизм на Ближнем или Среднем Востоке, напоминает мне притчу о двух маленьких рыбках, которые резвились и наслаждались жизнью, пока однажды к ним не приплыла большая рыба. Она была доброй, но любила розыгрыши и потому сказала маленьким рыбкам: «Эй, малявки! Вы тут играете и ни о чем не задумываетесь, но известно ли вам, что если вы не найдете хотя бы немного воды, то очень скоро погибнете?»

Маленькие рыбки страшно встревожились и закричали: «Вода? Что такое вода? Нам нужно найти воду!»

В большом волнении они приплыли к своей матери и сказали: «Нам грозит гибель! Большая рыба сказала нам, что мы умрем, если не сумеем найти воду. Что такое вода? Где нам ее искать?» Мать тоже испугалась и сказала, что не знает, где взять воду, а потом посоветовала своим детям спросить об этом у какой-нибудь другой взрослой рыбы, более осведомленной.

Тогда они отправились к умной рыбе и спросили: «Что такое вода и где нам ее найти?» И умная рыба ответила им: «Вода, мои милые, - это то, в чем вы уже давно плаваете!»

Если бы только люди могли понять Иисуса! Если бы они могли понять книгу, полученную ими в дар две тысячи лет назад и озарившую своим светом все прежние священные книги, тогда они стали бы суфиями. Мне жаль, что христианскую церковь путают с самим христианством. Вы не найдете суфизма ни в одной из христианских церквей - ни в Объединенной, ни в пресвитерианской, ни в римско-католической. Я не утверждаю, что его нельзя там найти. Даже наоборот, среди прихожан каждой из церквей обязательно есть суфии. Всем религиозным организациям нужны люди, вступающие в прямой контакт с Иисусом не в мечтах, в действительности. Связь этих людей с Иисусом выражается не в их умении возносить молитвы на чужих языках, а в том, что они черпают свои силы из того же Источника, что и Он, и становятся Его со-наследниками. Иисус - их старший брат, и они почитают Его как старшего брата а не как недосягаемое божество. В Иисусе ровно столько же божественного, сколько в любом другом человеке, только в людях это божественное скрыто, а в Нем оно было явлено целиком. Иисус был Христом. В суфизме «Христос» означает «Бог, явленный в человеке полностью», и сам Иисус никогда не утверждал, что Он - единственный Христос. Он говорил: «Каждый может сделать то же, что делаю я, и даже более, но для этого вы должны покориться, должны пожертвовать собой и принять Бога».

Вот что такое суфизм - нравится это людям или не нравится, верят они в это или не верят. Вот где кроется Истина.

Мне часто приходится слышать от людей, что они не хотят этой Истины; они хотят получить Истину от Джалаладдина Руми, или от Мухиаддина аль-Араби, или от Будды, или от гуру Нанака. Они ищут ее у Хаджи Бекташи Вали или у Заратустры, и я говорю - прекрасно, в том, чтобы учиться у этих людей, нет ничего плохого, но от них вы узнаете всего лишь немного больше об Иисусе. И наоборот - стараясь узнать больше об Иисусе, вы знакомитесь со всеми этими людьми, начиная с Авраама. Вы всех их встретите по дороге. Но пусть желающие найти Истину ищут ее там, где им хочется. Как говорила моя мать: «Пусть они ищут в пивных, в церквах, в книгах; пусть ищут повсюду».

Если вы поймете Иисуса по-настоящему, вам не понадобится ехать ни на Средний Восток, ни на Алтай, ни в Гималаи. Вам не нужны будут ни Кавказ, ни Гиндукуш. Мудрецы с Кавказских гор уже сказали, что они дали нам Иисуса, но у этой проблемы есть политическая изнанка: распространение истинного учения Иисуса выгодно не каждому, потому что если бы люди познали Его истинное учение, то на свете не осталось бы ни пресвитериан, ни Свидетелей Иеговы, ни католиков. Все стали бы просто христианами. А если бы разные церкви слились в одну, они больше не мог-ли бы соревноваться и критиковать друг друга, не могли бы привлекать на свою сторону новых членов и заявлять, что только им ведом истинный путь, а все прочие блуждают во тьме.

Таким образом, чтобы восторжествовало истинное учение Иисуса, нужны большие экономические и политические перемены, а они вряд ли произойдут в ближайшем будущем. Возможно, еще не одну сотню лет люди будут жить на духовное «пособие по безработице», но второе пришествие Господа близится и в конце концов все познают Истину, которая означает приход Мессии в душу каждого человека, после чего каждый превратится в нового Адама: люди станут такими же, какими были до Потопа, а запретный плод с древа познания добра и зла вернется обратно на ветку, с которой его сорвали. Разум примирится с интуицией, и наступит так называемая Новая Эра - время брачного союза науки и мистицизма. Тогда религиозные бастионы - христианская церковь, ислам и сионизм - падут, но останется их суть, которая объединит христианство, ислам и иудаизм в одно целое. В моем сердце это уже случилось, но когда это случится на всей Земле, я могу только гадать.

С древних времен, с самого зарождения суфизма, его последователи держали в большой тайне все, что касается понятия чилле - работы, направленной на совершенствование суфия. В суфийских кругах не принято объяснять, что такое чилле, поскольку это считается секретом. В беседе с непосвященными ни один суфий даже краешком не коснется этой темы. Как правило, дервиш начинает проходить чилле, не зная, что он делает и зачем, и даже не представляя себе, каким будет результат; но и потом, осознав, что такое чилле и какова его цель, он продолжает держать рот на замке. Благодаря чилле человек «созревает» настолько, чтобы увидеть и понять антропоморфный аспект учения Христа. В этом и состоит весь секрет: суфии опасались раскрывать, что природа Истины имеет антропоморфный характер.

Утверждение, что тело - храм Божий, нельзя считать кощунством, но хотя во всех церквах поют гимны, в которых говорится об этом, многие ортодоксы по-прежнему считают упоминания об антропоморфизме Истины непозволительными. Всех глупцов на свете не переубедишь, но я не могу обойти эту тему, потому что иначе мне не удастся показать, в чем заключается сущность суфизма, что за ним стоит. Иисус сказал: «Познай Истину, и она освободит тебя», но те, кто ограничивает свободу рамками своего земного существования, жестоко заблуждаются, и я считаю, что свобода в их понимании - это самое настоящее рабство.

Наверное, многим суфиям из числа сторонников древней традиции не понравится, что я рассказываю о сути и методах чилле, но я не совершаю никакого предательства. Раньше все это было окружено такой таинственностью по одной - единственной причине: суфии не хотели становиться мишенью для критики и нападок ортодоксальных приверженцев какой бы то ни было религии. Кровавая история человечества достаточно ясно показывает, на что способны фанатики - ортодоксы.

Например, среди христиан распространено убеждение, что мусульмане очень кровожадны и что их религия предписывает и поощряет агрессию, поскольку они не раз нападали на христианские страны и пролили кровь многих «неверных», но если вы как следует изучите историю христианства, то увидите, что больше всего христианской крови пролили сами же христиане. Инквизиция, события времен Священной Римской империи, охота за ведьмами и Реформация - все это черные страницы истории, говорящие о том, что люди очень плохо усвоили заповедь Христа о любви к ближнему. Но во всем этом нет вины христианства, как нет и вины ислама. Это плоды ортодоксии и фанатизма - болезней, которые и теперь продолжают ослеплять нас. Если под рукой нет сторонников другой веры, которых можно критиковать, то антагонизм вспыхивает между сторонниками разных направлений одного и того же религиозного учения. Все это глупые, ребяческие выходки, но в прошлом подобное «ребячество» многократно приводило к кровавым последствиям. Тогда действительно стоило хранить свои тайны, потому что, выдавая их, люди подвергали опасности свою жизнь. Тогда и сложилась практика умалчивания, но теперь, когда люди жаждут познакомиться со всеми существующими в мире учениями, их искренний интерес и любопытство, на мой взгляд, должны быть удовлетворены. Пусть меня обвиняют в том, что я преступаю древние запреты, - я готов взять на себя ответственность, связанную с этим обвинением. Я не собираюсь метать бисер перед свиньями, но мне хочется хотя бы вкратце описать то, что интересует людей. Признаюсь сразу, что кое о чем я умолчу - но не потому, что намерен блюсти старую традицию, а потому, что считаю разглашение некоторых истин бесполезным и даже вредным. Кое-что может быть поведано только посвященным, когда они достигнут определенной стадии понимания; я убежден, что непосвященным не стоит сообщать все сразу ради их же собственного блага. Вдобавок, есть вещи, которые нельзя передать словами, а можно только испытать на себе, поэтому я все равно не в силах полностью удовлетворить ваше любопытство.

Чтобы вам легче было понять, что такое чилле, я постараюсь сначала дать описание разносторонней деятельности текке. При этом я ограничусь примером бекташийского текке, хотя мне довелось познакомиться и со многими другими путями и обычаями. Текке разных суфийских орденов имеют свои особенности, однако по сути они не такие уж разные. В отношениях между суфийскими орденами нет недостатка любви и уважения. В отличие от многих христианских сект, они не отвергают и не критикуют друг друга. У них нет обыкновения утверждать, что они ближе остальных к Истине. Они просто говорят: «Я получил свой насиб здесь». Насиб - это то, чем наделяют человека свыше, его «порция благодати». Иногда говорят еще так: «Источник, из которого я пил, находится здесь, но для жаждущего найдется сколько угодно других источников». В основах учения нет расхождений, и вы не найдете противоречий в заповедях Хаджи Бекташи Вали, Мевланы Джалаладдина Руми, Абд-аль Кадира Джилани, Гельвети Шабани и имама Накшбанди. Различия в деятельности разных текке имеют, так сказать, административный характер и связаны с несовершенствами возглавляющих текке шейхов. Но постепенно все мелкие нарушения сгладятся и свет Истины восторжествует.

Когда дервиш проходит обучение в текке, он посещает лекции и уроки для развития своего интеллекта. К этому добавляются физические и психические упражнения. Одни из этих упражнений выполняются индивидуально, другие - в составе группы. Каждому дервишу назначается зикр (особая молитва), который следует читать по утрам. Если утром на это не хватает времени, зикр можно перенести на любое другое время дня - например, вы можете восхвалять Бога, сидя в троллейбусе или за рулем собственного автомобиля. Наставник определяет способности и наклонности каждого ученика и в зависимости от них выбирает область, в которой ученик будет проходить свой тренинг. Таким образом, программа обучения каждого дервиша строго индивидуальна. В целях интеллектуального развития своих учеников шейх проводит так называемые сохбеты - беседы о суфизме. На них царит дружеская и непринужденная атмосфера и все чувствуют себя очень свободно, однако каждая из этих встреч преследует вполне конкретную цель. Обычный сохбет включает в себя обстоятельные разговоры шейха с дервишами, пересказы многих суфийских притч, пение гимнов и песен, сочиненных поэтами - суфиями, и игру на музыкальных инструментах. В качестве последних в бекташийских текке чаще всего используют особые струнные инструменты, которые называются саз, или баглама. У багламы такой длинный гриф, что играющий на ней человек может достать до его конца только вытянутой рукой. Струн у этого инструмента всего три, хотя изредка бывает и больше. Играют на нем птичьим пером, кончик которого срезан чуть больше, чем для письма. Как правило, игра на багламе сопровождается пением.

Иногда в числе пришедших в текке гостей оказываются поэты. Суфии называют поэтов «ашук», что означает «влюбленный». Когда слово ашук сбавляется к обычному имени, это говорит о том, что человек пишет стихи: например, поэт Кабир в суфийской литературе именуется «Ашук Кабир». Если ашук, посетивший текке, умеет только петь, ему найдут аккомпаниатора и будут слушать его сочинения. Но чистых инструменталистов здесь не бывает: каждый, кто умеет играть на музыкальном инструменте, обязательно еще и поет. Бекташи питают большую склонность к популярной музыке; в этой области их вкусы, как правило, менее утонченны, чем у мевлеви, и приближаются к вкусам широкой публики.

Кроме сохбетов, устраиваются еще айены - церемонии, на которых ритуал соблюдается более пунктуально. Во время айенов люди танцуют, играют, поют и (только в бекташийских текке) пьют алкогольные напитки. Мы часто называем эти вечера «айенидем», что означает «церемонии мгновений»: они состоят из отдельных эпизодов, собранных вместе, как бусины, нанизанные на одну нитку.

Бывают еще лекции, которые называются дере, и две разновидности зикра: групповая и индивидуальная. Как правило, утренний зикр очень короток и совершается в составе группы, но персональный зикр каждый может расширить в соответствии со своими возможностями. Обычно большой групповой зикр устраивается вечером по четвергам, но четверг выбран не потому, что это какой - то особенный день: просто в мусульманских странах конец недели приходился на четверг и пятницу, а пятница считалась днем отдыха. Поэтому в четверг вечером на зикр могли явиться все, кто пожелает. Позже, когда Турция стала светским государством, подобно всем прочим странам Западного мира, уик-энд в ней передвинулся на субботу и воскресенье. Тем не менее, время зикра не изменилось. Возможно, если бы текке не были официально закрыты и продолжали работать по-прежнему, люди начали бы собираться на зикр по субботам. Пятница также осталась для ортодоксальных мусульман днем, посвященным молитве, и не была заменена на воскре сенье.

Во всех текке есть маленькие кельи для дервишей, и каждому, кто проходит чилле, выделяется своя келья. Текке - это большой дом, в котором постоянно течет будничная жизнь. Как и в любой общине, здесь существует разделение труда. Одни готовят еду, другие занимаются уборкой, а третьи следят, чтобы в до всегда хватало дров для топки печей. При текке держат животных, которые снабжают его обитателей лясом и молоком, и за ними тоже нужно ухаживать, ( кто-то смотрит за садом, а кто-то возит на мельницу зерно и возвращается оттуда с мукой. Еще кто-то закупает овощи и зелень, а кто-то ведет учет расходов и доходов. Один из жителей, как правило, выполняет мелкий ремонт по дому, а еще один (михмандар) принимает посетителей и гостей, приехавших издалека. В текке постоянно проводятся разные мероприятия - бракосочетания, похороны, проводы и совместные радения, организацию которых тоже берут на себя дервиши. Все эти труды - лишь одна из граней жизни в текке и процесса прохождения чилле.

Кроме сохбетов и специальных религиозных занятий, в текке бывают и другие уроки, на которых дервиши под руководством мастеров учатся шить, танцевать, музицировать и так далее. Учителей в бекташийских текке называют баба (отец). В мевлевийских текке их зовут деде, что значит «дед». У каждого бабы есть чиллакеш - ученик, проходящий чилле, - и каждый чиллакеш находится под пристальным надзором бабы. Баба может иметь не одного, а нескольких учеников. Любопытно, что вначале дервиш может не знать, кто им руководит. Какой-нибудь баба исподволь наблюдает за дервишем, но дервишу об этом не говорят, и ему кажется, что про него все забыли. На собраниях такому дервишу не предлагают определенного места, а по вечерам он не знает, где ему лечь спать. Через некоторое время дервиш начинает думать, что его вообще никто не замечает, и может пройти целых полгода, пока кто-нибудь наконец не спросит, как его зовут.

Поручения, которые даются ученикам, могут, на первый взгляд, не иметь ничего общего с духовным совершенствованием. Нового мюрида заставляют колоть дрова, чистить уборные, без конца мыть посуду и заниматься другим тяжелым трудом - но и только. На этой стадии обучения делается все, чтобы разочаровать дервиша и вынудить его покинуть текке. Вскоре он начинает понимать, почему его работа называется чилле, что значит «испытание».

Если дервиш знает своего бабу и начинает задавать ему вопросы, баба частенько отсылает его прочь с каким-нибудь очередным поручением, и растерянность ученика от этого только возрастает. Позже он поймет, что его вопросы были излишними и он получал за них заслуженное «наказание».

Если он захочет узнать, в чем смысл любви, ему этого не скажут, но поставят в такую ситуацию, в которой испытывать чувство любви будет практически невозможно. Ученику всеми силами постараются внушить, что человек не способен питать любовь к кому бы то ни было. Вместо того, чтобы поблагодарить своего мюрида за принесенный кофе, баба будет сурово отчитывать его. За всем этим стоит следующий принцип: если ты хочешь заставить человека полюбить воду, отведи его в пустыню. Лучше научить его пить из сточной канавы, чем потчевать ключевой водой, - только тогда он полюбит воду по-настоящему. Если баба увидит в своем мюриде хорошие задатки, он станет обращаться с ним еще жестче, чтобы мюрид понял, что никакого сострадания он не дождется. Все эти методы не имеют ничего общего с любовью, но они подготавливают дервиша к пробуждению и осознанию того, что такое истинная любовь.

Кое-кому на этой начальной стадии пробуждения достается еще сильнее. Бывают разные исключения. Да уж, быть дервишем совсем несладко!

Во время чилле ученик должен познать некоторые вещи на собственном опыте, увидеть их в самых будничных проявлениях обыкновенной жизни. Баба отмечает слабости своего мюрида. Если он обнаружит, что мюрид боится совершать «греховные» поступки (в мусульманской стране), он может, например, послать его в трактир за кувшином вина. Если же мюрид чересчур чистоплотен и боится запачкаться, его заставят убирать самые грязные помещения. Дервиш должен будет победить свои предрассудки, но смеяться над ним не будут: ведь он выполняет серьезную работу, необходимую для его пробуждения. Половина всех поручений, которые ему дают, имеет одну цель: заставить его отказаться от своего выбора и уйти.

Если дервиш не разочаруется и останется в текке, он будет работать еще больше, и это будет помогать его пробуждению, которое связано с осознанием двух вещей. Все, что баба требует от своего мюрида, призвано научить его любви и смирению. Пока мюрид не научится этому, он не научится ничему. Привыкая к смирению, он начинает сознавать свою зависимость от Бога и от собственного «я», а благодаря этому начинает видеть Бога в окружающих его братьях. Баба все время помнит об этом и, следя за прогрессом своего ученика, постоянно задает себе вопрос: испытывает ли дервиш нечто похожее на истинную любовь и проявляет ли он достаточное смирение?

Подвергаясь все новым и новым испытаниям, дервиш не заметит со стороны бабы ни одного знака внимания, открыто говорящего о сочувствии к нему. Баба не показывает виду, что переживает за своего ученика. Когда мюрид спит в своей келье, баба может думать о нем и стараться как-нибудь облегчить его жизнь, но днем дервиш слышит от него только обвинения и попреки. Ни один из старых обитателей текке, видя мучения своего собрата, не признается ему, что то же самое когда-то происходило с ним. Скорее он скажет: «Каждый получает по заслугам, но при чем тут я? Не нравится - иди домой». Явно никто никого не жалеет.

Иногда такое обращение вызывает у мюрида ответную реакцию, проявляющуюся в ненависти и раздражении. Но бывает и наоборот - ученик вдруг начинает пробуждаться, и всякое новое поручение бабы вызывает у него только радость. Дервиш перестает выглядеть мрачным, растерянным и уязвленным, в его глазах расцветает улыбка и он начинает петь во время тяжелой работы. Все негодование бесследно пропадает, и с той поры лицо дервиша всегда светится счастьем и любовью. Увидев это, баба понемногу меняет свое отношение к мюриду на более мягкое. Теперь он чаще говорит с ним и время от времени обращается к нему с разными мелкими просьбами. К этому времени мюрид становится таким смиренным, что даже просьба бабы налить ему воды для омовения или принести с рынка его тяжелую сумку воспринимается как большая честь, а вовсе не как распоряжение хозяина, отданное слуге. В один прекрасный день баба скажет дервишу: «Сядь рядом со мной», - и с этого момента начнется вторая стадия пробуждения.

Дервиша могут попросить помочь новому мюриду. Ему скажут: «Последи за этим юношей», - и, наблюдая за мучениями новичка, он будет прозревать все больше и больше. Его сознание прояснится, и в его душе станут расти сострадание и любовь к ученику, которого он направляет.

На более поздней стадии, и только тогда, он может войти в круг постоянных посетителей особых сохбетов, устраиваемых шейхом. Сначала он будет стоять на пороге, а не сидеть вместе с другими дервишами. Бывает, что такому мюриду приходится очень долго стоять, не выказывая признаков недовольства или усталости, и когда он начинает чувствовать, что вот-вот упадет, баба вдруг отправляет его на кухню за стаканом воды, давая ему возможность размять окоченевшие мышцы и передохнуть, баба видит страдания своего мюрида и посылает его за водой специально, но мюрид об этом и не догадывается. Постепенно мюрид будет узнавать все больше, пока не станет одним из дервишей, приближенных к шейху и имеющих право учиться у него мудрости.

Связь между бабой и его мюридом становится очень крепкой, и в текке вы можете увидеть дервиша, который часами сидит на пороге комнаты и не отрываясь смотрит в глаза своему бабе.

В текке есть место и для детей. Они ходят там на уроки, как в обычной школе, и посещают специальные детские сохбеты, которые в зависимости от сезона начинаются в десять или одиннадцать часов утра. Эта разница в один час объясняется тем, что время дневного намаза зависит от продолжительности светового дня, а детские сохбеты принято начинать за полтора часа до дневного намаза. Когда дети собираются вместе, они поют и играют, а в хорошую погоду их выводят в сад. Эти сохбеты немного похожи на занятия в воскресной школе, только для детей суфиев текке - и родной дом, и школа одновременно.

Физические упражнения - важная составляющая жизни дервишей, и при текке обычно имеются спортивные площадки, хотя детей туда не пускают. Мужчины развлекаются стрельбой из лука, верховой ездой и фехтованием на саблях. Кроме того, дервиши устраивают соревнования по метанию камней (иногда они пользуются пращей) и дротиков, а также по залезанию на шест. Последнее развлечение очень популярно: дервиши лазят на шест почти каждый праздник. Например, в текке обычно отмечается Ильин день - его называют «Хедреллес» (это искаженное «Хидр Элиас»). Если его отмечают 21 марта, он называется Навруз, а если 6 мая - Хедреллес. В восточной части Турции, а также в Ираке и Иране, этот праздник чаще всего справляют 21 марта, а в Центральной Анатолии и на западе - 6 мая. Так сложилось потому, что в западном регионе стабильное потепление наступает позже.

Люди приходят на праздник с телятами, баранами и прочей живностью. Под открытым небом разводятся костры, скотину режут и жарят на вертелах. Вскоре начинается веселье - все пьют и едят, а потом повара смазывают шесты жиром, оставшимся от животных. Мужчины надевают короткие штаны и, голые до пояса, пытаются взобраться наверх. Честно говоря, это почти невозможно. На верхушку каждого шеста кладут приз - обычно это бывает золотая монета, завернутая в яркий платок. Если кому-нибудь удается лезть на шест, он берет приз себе.

Дервиши занимаются спортом не в свободные минуты, а регулярно - как правило, по пятницам. Иногда команды разных текке соревнуются между собой.

После 1864 года, когда началась массовая эмиграция кавказцев в Турцию, они привезли с собой игру джирит. Туркам очень понравилось это влечение, и дети из многих состоятельных турецких семей стали учиться у кавказцев всему, чему те могли их научить. Поскольку турки вообще переняли у кавказцев многое, включая разные обычаи и даже манеру одеваться , джирит вскоре вошел в обиход у дервишей, и они играли в эту игру на протяжении пятидесяти лет, пока власти не закрыли текке. Игры, подобные джириту, легче всего перенимали бекташи, потому что они жили в поселках и им было проще держать лошадей. Когда текке закрылись, этот спорта тоже практически прекратил свое существование.

Второй этап чилле начинается в тот момент, когда шейх берется за проверку ученика с помощью вопросов, задавая их либо открыто, либо завуалировано. Если шейх считает это необходимым, он устанавливает со своим учеником связи на различных уровнях, используя телепатию и сверхчувственное восприятие. Теперь эти методы уже довольно хорошо изучены психологами и психиатрами. Шейх пытается сблизиться с дервишем, не отрывая его индивидуальное сознание от всемирного Сознания. Для этого он нащупывает ту область, в которой его собственное индивидуальное сознание пересекается с сознанием ученика.

После проверки мюрида шейх начинает давать ему задания с целью определить степень его одаренности и перспективы его дальнейшего развития. Эти задания называются «вастифа». Затем, желая узнать о своем ученике как можно больше, наставник пользуется методами, позволяющими еще точнее оценить одаренность мюрида. Если шейх обнаруживает, что мюрид подает надежды, он ведет его ко все более и более высоким уровням осознания и просветленности. На этом этапе он иногда изучает происхождение мюрида и его биографию. Если шейх выяснит, что его ученик принадлежит к более высокому роду, чем он сам, это не вызовет у него удивления. После того как шейх поднимет свое сознание до космического уровня, он, по сути, становится всеведущим. Все на свете существует благодаря Первопричине и связано с Нею. Я хотел бы проиллюстрировать это таким образом: представьте себе комнату с дырой в потолке. Солнечный свет проникает в дыру и ложится на пол светлым пятном. Всякому очевидно, что это пятно связано с ярким светом снаружи. Если вы станете на него и поднимете глаза вверх, вы увидите солнце, какой бы маленькой ни была дыра. По аналогии мы можем заключить, что существует только одно Сознание. То, что воплощено в человеческом теле и называется человеческим - сознанием, является всего лишь отражением этого единственного Сознания. Яркость этого отражения определяется отражающей способностью «гнезда», то есть индивидуализированного сознания. Размеры сосуда ограничивают объем содержимого, но сосуд может быть расширен до такой степени, что индивидуализированная часть сознания вернется обратно туда, откуда она появилась, словно капля воды, которая растворяется в океане. В момент установления этой связи индивидуальное сознание возвращается к всеведущему Сознанию. Это сложный процесс, но если ученик окажется достойным, шейх поможет ему пройти его до конца.

Есть много способов проверки одаренности ученика, и шейх постепенно заставляет его проходить тесты на интеллект и гуманность, напоминающие тесты для определения коэффициента умственного развития. Потом, если ученик хорошо себя проявит, шейх может перейти к более высоким уровням.

Если шейх берет на себя труд перейти к высшим уровням и устанавливает на этих уровнях контакт со своим учеником, он может обнаружить, что последний обладает высоким потенциалом благодаря своей наследственности. Это значит, что духовная работа, проделанная поколениями его предков, кристаллизовалась в нем и подняла его на большую высоту, согласно законам Менделя. Это не имеет ничего общего с теорией переселения душ, которая пришла к нам с Дальнего Востока. В суфизме способности человека - это результат духовного труда его предков. Речь здесь идет не о прямой передаче достоинств от отца к сыну, а о постепенном накоплении генетической информации, которая иногда остается скрытой на протяжении нескольких поколений, а потом всплывает на поверхность в ком - либо из потомков.

Если шейх обнаружит, что его ученик имеет большие скрытые способности, он может подбодрить его, совершив несколько чудесных деяний, которые усилят рвение ученика и его жажду добиться трансформации. Если шейх не в силах это сделать, он будет просто беседовать с мюридом, как обычный религия озный проповедник, обращающийся к пастве. Он будет все время твердить, как прекрасен апельсин, вместо того чтобы предоставить ученику возможность судить об этом самому. Тому, кто ничего не знает об апельсинах, гораздо полезней было бы съесть дольку этого фрукта, чем прочитать тысячу книг об апельсинах или без конца слушать проповедника, который распространяется об их аромате, вкусе и красоте.

Тем не менее, может случиться так, что шейху будет больше нечем вдохновить своего мюрида. Самый главный камень преткновения на пути шейха это «я» его ученика. Отношения между шейхом и его мюридом должны строиться на принципе ПОЛНОЙ ПОКОРНОСТИ . Мюрид - это человек , который находится в поиске (мурат). Иными словами, мюрид ищет Истину, и между ним и его шейхом нет секретов. В их отношениях также не может быть ничего незаконного или запрещенного. Ничто не должно создавать препятствий между шейхом и мюридом. Их связь действенна только в том случае, если она не знает ограничений.

Как может человеческая личность столь безоговорочно подчинить себя другой личности? Многие задают этот вопрос. Он действительно важен, но покорность - обязательное условие для того, кто хочет стать суфием. Здесь все зависит от вашего выбора. Если вы не можете принять это условие, то вы не можете стать суфием. Это все равно что сказать: «Я терпеть не могу воды и не желаю замочить даже кончик носа, но я хочу научиться плавать». Если вы сумеете научиться плавать, оставшись сухим, то вы сумеете стать суфием, не проявляя покорности. В сознании многих жителей Запада слово «покорность» связывается со словом «доверие». Однако ученик может быть покорным и без доверия к шейху. Если вы подчиняетесь кому-то лишь потому, что испытываете к нему доверие, это нельзя назвать истинной покорностью. Более уместным для объяснения того, что такое покорность, было бы слово «жертва». Это означает, что вы подчиняетесь не потому, что доверяете, а потому, что хотите чего-то так сильно, что вам уже все равно, заслуживает ваш наставник доверия или нет. Такая покорность исходит из приятия всего, что бы ни выпало на вашу долю. Ради того, чтобы добиться цели, вы подчиняетесь; вы идете на жертву. Поясним это примером: мать видит, что ее ребенок остался в горящем доме. Она не может рассчитывать, что огонь пощадит ее. Она не может быть уверена в том, что непременно спасет ребенка. Все, что у нее есть, - это желание его спасти. Гарантий ей никто не даст.

Если бы каждый мог постичь истинный смысл покорности и внедрить ее в свое подсознание, тогда все стали бы суфиями в одну ночь, потому что, как только покорность в человеке берет верх, его трансформация завершается и нужда в дальнейших усилиях отпадает. Придет ли к вам такая покорность - это вопрос везения.

В своей книге «Свидетель» Джон Беннетт рассказывает об озарении, снизошедшем на него в Кумб-спрингс, когда он постиг, что означает фраза «Да будет воля Твоя» в молитве Иисуса. У него была привычка повторять эту молитву ежедневно, как только представится возможность, где бы он ни оказался в этот момент - за рулем автомашины, на прогулке или за чайным столом. Беннетт подсчитал, что каждый день он повторял ее по тысяче раз, и так год за годом. Однажды, когда он сказал «Да будет воля Твоя», его словно ударило молнией. Он спросил себя, искренне ли он это говорит. Он подумал: «Если бы Бог прямо сейчас пожелал, чтобы я отказался от всего, что считаю таким ценным, - от моего горнодобывающего предприятия, от моей должности и успехов в работе, от других моих достижений, от родного дома, детей и от всех, кто мне дорог, если бы мне сказали, что отлучат меня от всего в эту самую минуту, неужели я действительно с охотой покорился бы воле Господа?» И тут, без тени сомнений и ни секунды ни медля, он вдруг произнес: «Да, Боже, я готов ко всему. Если я потеряю своих друзей, свою семью, свое дело и средства к существованию и все прочее - будь причиной тому мой отказ или смерть, - я останусь по-прежнему верен Тебе. Если такова Твоя воля, пусть она свершится. Только не лишай меня Твоего присутствия». В пятьдесят первом псалме Давида сказано: «Не отвергни меня от лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отними от меня». ( В православной Библии - пятидесятый псалом (прим.перев.))

То, что произошло с Джоном Беннеттом, называется мгновенным просветлением. В суфизме это именуется итлак - покорность, или подчинение. Шейх должен определить, добился ли он от своего мюрида такой покорности, и пока он не удостоверится в этом, высшие стадии чилле будут для посвященного закрыты. Если сам мюрид скажет: «Я покорился», это ничего не значит: только шейх может решить, готов его ученик к дальнейшей духовной работе или нет.

Прежде чем принять это решение, шейх может устроить мюриду очередную проверку - либо незаметную, либо открытую и притом очень суровую. Шейх сам выбирает, какой области человеческих отношений должна касаться эта проверка. Каждый ученик боится потерять что-то свое; шейх определяет эти слабые места и бьет именно по ним.

Допустим, например, что к шейху обратились двое супругов, желающих, чтобы он взял их в ученики. Сначала они будут допущены только на сохбеты и лекции. Сохбеты - это дружеские дискуссии, имеющие конкретную цель. Если супруги пройдут посвящение, они смогут посещать лекции и сохбеты. Там шейх постепенно изучит новых дервишей и, поняв, что они собой представляют, начнет с их согласия давать им задания, соответствующие первой стадии чилле. Однако если шейх заметит, что эти двое слишком привязаны друг к другу и мужчина не обладает достаточной внутренней свободой, чтобы смириться с освобождением жены (ему могут мешать ревность и собственнический инстинкт), он может сказать этому человеку: «Твоя жена должна увидеться со мной наедине». Это проверка: шейх хочет посмотреть, замешкается ли мужчина, прежде чем дать свое согласие. Увидев его замешательство, шейх, скорее всего, скажет: «Иди и подумай». На этом разговор закончится, и никаких дополнительных объяснений не последует.

Через несколько дней или недель дервиш может вернуться и сказать, что он все понял. Эти слова могут означать, что он навел справки, побеседовал с другими мюридами и теперь испытывает к шейху доверие, но шейх поймет, что мужчина дал свое согласие именно благодаря появившемуся у него доверию, а значит, его время еще не пришло. Тогда он усложнит проверку и скажет: «Хорошо. Если ты решил сегодня вечером отпустить ко мне свою жену, ей придется провести со мной всю ночь: мы будем до утра беседовать наедине».

Это требование серьезнее предыдущего, и дервиш, возможно, вежливо ответит: «Сегодня мы принимаем гостей, и жена должна остаться дома, чтобы выполнить обязанности хозяйки». Шейх догадается, что никаких гостей не будет и, что дервиш все выдумал, поскольку он не может ответить ни «да», ни «нет».

Далее, шейх скажет дервишу: «Если у вас гости, их надо принять как следует. Иди и постарайся угодить им, но как только у вас появится возможность, твоя жена должна будет прийти ко мне и провести со мной всю ночь». На самом деле женщине наверняка не придется проводить у шейха всю ночь, а может быть, она действительно будет сидеть и беседовать с ним до утра. Я привел этот пример только для иллюстрации того, какой может оказаться проверка.

А вот другой случай: предположим, что к шейху обратилась состоятельная вдова. Если она очень привязана к своему богатству, шейх может решить, что ее надо испытать в этом отношении. Тогда он попросит ее сделать пожертвование, но на самом деле ему вовсе не нужны ее деньги. Он начнет проверять ее, а если ее доверие к нему возрастет, он будет продолжать проверку, так как она устроена не ради того, чтобы научить вдову доверию, а ради того, чтобы научить ее смирению, покорности и умению приносить жертвы. Это проверка на безоговорочную любовь.

Мне оказалось сложнее всего научиться покорности. Я всегда приобретал новые знания путем дотошных расспросов. В детстве, когда я получал в подарок какую-нибудь особенно хитроумную игрушку, мне было так интересно узнать, что у нее внутри и как она работает, что я пытался ее разобрать. В результате она ломалась и теряла всю свою прелесть. Помню одну куклу, изображавшую танцовщика-араба: когда его заводили, он исполнял арабский танец. Конечно, мне понадобилось залезть в механизм игрушки, и все кончилось как обычно.

Именно это и случается, если ученик не проявляет покорности и пытается дойти до всего с помощью ин теллекта, думая, что таким образом он в чем-то «разберется». Но суть в том, что «разбираться» ему не в чем.

Добившись от мюрида необходимого смирения , шейх начинает подвергать его более серьезным испы таниям.

Жизнь мюрида в текке можно разделить на три периода. Первый длится с момента посвящения до начала чилле. Второй - это чилле в собственном смысле слова. Затем наступает третий, который можно назвать периодом служения. Это не значит, что раньше мюрид сидел сложа руки: просто после прохождения чилле он становится лучше подготовленным к тому, чтобы служить своим собратьям. Теперь он способен на большее, и с этой поры вся остальная его жизнь посвящена служению.

Все, что делается в текке, направлено на то, чтобы подготовить дервишей к более самоотверженному служению людям, поскольку таким образом они служат Богу. Никто не может служить Богу непосредственно или заявлять, что он служит самому Богу, ибо сказано: «Бог не нуждается в твоем служении». Иисус говорил: «Что вы сделали одному из братьев Моих меньших, то сделали Мне». Бог - это вы сами. Бог - это ваш ближний. Этой частице Бога можно служить, но Сущности - нет. Вы не можете служить Богу - Отцу или, на языке суфиев, Богу - Сущности, но для вас открыто служение Сыну, то есть людям. Весь сотворенный космос и все живые твари свидетельствуют о Боге, но люди - Его высшие Свидетели. Посмотрите вокруг себя: вода, ветер, птицы, деревья, скалы, насекомые и слоны - все они свидетели Бога. Они тоже Божьи дети, но самое совершенное Его создание - это человек, ибо только он обладает волей.

Солнце и луна склонились перед Адамом, и их примеру последовали ангелы и все прочие одушевленные создания. Только у людей есть воля, и на других планетах существа, наделенные волей, также являются высшими свидетелями Бога. Человек - царь свидетелей Бога. Все остальные свидетели должны покориться ему. Если же они не покорятся, их ждет участь Люцифера, который за свою гордыню был наречен Сатаной. На свете есть только один противник человека, отказывающийся покориться ему, и это его собственное «я». Вот что такое Сатана на языке суфиев - это человеческое «я».

После того как человек вступит в период служения, он может остаться в текке или уйти, и когда чилле закончено, дервиш может отправиться в другую страну или даже на другой континент. Он может иногда приходить к своим старым друзьям - например, посещать зикры, - но пребывание в текке больше не считается обязательным условием его служения. Что бы он ни делал, вся его дальнейшая жизнь будет посвящена служению. Три периода, которые я назвал, не всегда имеют четкие границы; порой они перекрываются и переходят один в другой постепенно.

Труд дервишей удобно разделять на три периода, потому что каждый из них имеет свои особенности. Однако нельзя утверждать, что чилле всегда начинается сразу после окончания первого периода. Иногда дервиш начинает проходить чилле, как только становится мюридом, а иногда - посреди занятий с шейхом, или во время интеллектуальных упражнений, или с момента своего появления в текке. И наоборот: чилле может начаться лишь под самый конец пребывания дервиша в текке. Некоторые дервиши справляются со своими заданиями очень медленно и не успевают завершить один период чилле , когда их товарищи уже переключаются на другой. Это происходит не потому, что чилле представляет собой череду препятствий, которые надо преодолевать в определенном порядке, а потому, что у всех людей разные способности и разная наследственность. Силы и слабости каждого мюрида свойственны только ему одному, и потому дервиши проходят чилле с различной скоростью.

Если шейх решит, что мюрид готов перейти к очередному этапу чилле, этот переход может совершиться в любое время. Сложные задания не обязательно следуют за простыми, поскольку то, что просто для одного ученика, может оказаться очень трудным для другого. Все ученики разные, и программа чилле учитывает индивидуальные особенности каждого из них.

Сложная и тонкая работа с большим количеством не похожих друг на друга дервишей требует от шейха, возглавляющего текке, полной отдачи. Он занимается своим основным делом двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Однако это не значит, что шейх не может быть плотником или хозяином ресторана. Связь суфийского наставника с его учениками не прерывается ни на секунду. Когда он не с ними, он думает о них. Шейх обязан всегда помнить о своих дервишах, об их проблемах и личных достижениях. Он постоянно размышляет о том, что нужно каждому из них и каким будет следующее задание для каждого ученика, тщательно взвешивает и обдумывает каждый свой шаг. Хороший шейх действует не торопясь.

Суфийский наставник - это пастырь, но он был бы плохим пастырем, если бы вспоминал о своих овцах только тогда, когда ему понадобится остричь их. Он должен все время следить и ухаживать за своим стадом и за каждой овечкой в отдельности. Шейх не требует с учеников ни взносов, ни пожертвований, но благодаря его заботе и вниманию все дервиши обогащают друг друга. Когда множество людей трудится во имя достижения единой цели, рождается нечто поистине бесценное.

Я рассказал вам о том, что мне известно о жизни в текке, и о некоторых принципах, лежащих в основе процедуры чилле, а теперь мне хотелось бы сказать два слова о приобретении знания и о том, как оно добывается дервишами. В сущности, моя тема - это вся история человечества. Это история Авраама, Моисея, Давида, Соломона, Илии, Иисуса, Мухаммеда и всех прочих святых. Это история Будды и Заратустры, а также моя и ваша. Это история о том, как человек обучается покорности и в результате становится ничем. Когда вы привыкаете к покорности, внутри вас создается пустота, достаточно обширная для того, чтобы вместить Бога. Невидимые стены, окружающие это зияние , это пустое пространство внутри человеческой души, делаются такими тонкими, что существование и не существование почти сливаются воедино, а сама эта пустота до конца наполняется Богом. Научившись покорности, вы обретаете бессмертие.

Когда я впервые встретился со своим шейхом, Хасаном Тахсин-бабой, я хотел расспросить его о Боге. Я не верил в Бога, и мне хотелось только одного - задавать вопросы, чтобы услышать в ответ что-нибудь ясное и убедительное. Тогда я поверил бы в Бога. Но мне так и не удалось задать ему вопросы, которые теснились в моей голове. Он не предоставил мне такой возможности - на это словно никогда не хватало времени. А если бы я все - таки спросил его о Боге, он просто посоветовал бы мне приходить снова, и я все равно не получил бы прямого ответа. Он сказал бы мне, что присутствие Бога можно ощутить лишь постепенно, мало-помалу, в повседневной жизни, в общении с другими людьми и в будничных хлопотах. Я так и не задал ему своего главного вопроса, но уверен, что его ответ был бы именно таким.

Как-то раз он велел одной из посетительниц текке вступить со мной в близкую связь. Она сказала мне: «Я не понимаю, зачем нашему шейху это понадобилось. Я не чувствую, чтобы ты нуждался в этом». Она была настоящей святой. Все в ней было волшебным - ее душа, ее разум, каждый дюйм ее кожи, волосы на ее голове, ее ресницы. Эта женщина могла оседлать одновременно сотню крылатых коней. Я ничего но мог ей дать. Она была Богом.

Позже, когда я думал о Деве Марии, мои мысли неизменно обращались к этой женщине. Я сказал ей об этом, и она ответила, что возьмет меня с собой к Пресвятой Деве и я сам увижу, что она совсем другая, по-этому я не должен сравнивать их. Когда меня привели к Деве, я убедился, что она действительно не похожа на мою знакомую, и все-таки эта женщина осталась для меня Ею.

Все, что нам говорили перед началом чилле, преследовало одну цель - подготовить нас к этому испытанию. Нас учили, что мы представляем собой не тела, наделенные душами, а Душу, которая обладает телами. Душа - это часть духа, то есть Бога, которая воплощается в физическом теле или в других вещах. Душа заключена во всяком живом существе и даже в том, что кажется нам неживым, - во всем, что существует на свете. Душа приходит в тело, и оно становится ее обиталищем на тот срок, который ей предстоит провести на земле. В течение этого срока тело служит душе носителем, с помощью которого она пересекает пустыню жизни, а когда один этап ее путешествия заканчивается, она выбирает себе другие носители в согласии с божественным замыслом.

Нас учили, что душа бессмертна, а тело смертно, и что тело не может обладать душой, поскольку смертное не может обладать бессмертным. Мы постепенно привыкали к мысли о том, что душа может воплощаться в различных телах. Прежде нам казалось, что мы - это наши земные оболочки, доступные глазу. Потом мы осознали, что были жертвами иллюзии и что время существования наших земных оболочек - лишь краткий миг в необъятной истории космоса. Кроме того, наше тело, в которое душа вселяется на срок своей земной жизни, представляет собой целое множество тел, как бы наложенных друг на друга. Душа может использовать их, если эти тела пройдут необходимую подготовку. Здесь могут помочь только упражнения, направленные на раскрытие внутренних возможностей, изначально заложенных в нашем организме. Натренированное должным образом, наше обычное физическое тело способно творить настоящие чудеса.

Упражнения для наших земных оболочек очень похожи на упражнения, с помощью которых спортсмен тренирует свое тело. Чтобы сделать его гибким и послушным, надо упорно трудиться. То же самое относится и к носителю души; по сути, чилле представляет собой комплекс практических упражнений, направленных на развитие и совершенствование тела. Чтобы подтвердить это, я скажу, что во время чилле нас обучали астральным путешествиям (сейран).

Это не исчерпывает всей полноты картины, и тем не менее это так. В этом суть обучения. Возможно, мои слова помогут вам составить более ясное представление о том, что такое чилле, хотя все объяснить нельзя. На собственном опыте дервиш учится тому, что тело - всего лишь храм, в котором обитает его «я», или то, что он считает своей истинной природой. Истинное «я» - это просто другое имя Бога. Дервиш узнает о Сущностном и об Индивидуальном качестве Бога ( суфии определяют эти качества терминами са-фат-и-зат-ийа и сафат-и-субут-ийа).

Чтобы подняться до уровня, позволяющего оставлять свое физическое тело и пользоваться другими, более тонкими телами, дервиш должен пройти суровую школу, требующую беспрекословного послушания и самоотречения. Прежде чем вы сумеете обрести нужный контроль над собой, шейх вволю натешится над вашим себялюбием, вашей ревностью и жаждой обладания; он будет ежечасно испытывать ваше терпение, и вам придется отказаться от многого из того, чему вас учили в детстве. Кроме того, ваш организм должен стать выносливым и привыкнуть довольствоваться малым. Есть упражнения, позволяющие избавить организм от токсинов, и их также нужно освоить, чтобы расчистить дорогу Сознанию.

Нас учили, что все существующее возникает благодаря активизации энергии. Все на свете - это различные проявления энергии. Существует только одна энергия, принимающая различные формы, - я сравнил бы ее с электричеством, которое можно использовать разными способами. Как бы оно ни использовалось, природа электричества остается неизменной, однако его сила везде проявляется по-разному. Электрическая энергия может принимать форму тепла, света, звука, движения, картинок на экране и так далее, но суть у всех этих явлений одна. Космическая энергия подобна электрической. Можно изобрести миллион способов, позволяющих ей проявиться, но в основе всех этих многочисленных проявлений все равно будет лежать нечто единое.

Нас учили, что в человеческом организме есть узловые точки, служащие «отражателями» этой единой энергии. Согласно суфийской доктрине, они расположены в шести различных частях тела. В отличие от других учений, суфизм не считает эти узлы источниками энергии. Они не излучают энергию, но лишь реагируют на нее различными способами. От узла зависит только форма, в которой может проявиться единая по своей сути энергия.

В процессе прохождения чилле, который я описал, мюрид должен научиться управлять своими узловыми точками, а этого можно добиться разными способами. Тем не менее, в основе всех способов лежит единый принцип: каждое упражнение, каждое действие с помощью концентрации повторяется до полного изнеможения. Когда этот предел достигается, что-то происходит. Наступает трансформация. Благодаря этой трансформации человек обретает контроль над собой и полностью овладевает предметом своих усилий.

Все, что мы имеем, принадлежит Сущности. На самом деле, мы не имеем ничего, мы суть ничто, но если то, что мы считаем своим, перенести на космический уровень, где все становится Единым, тогда мы преобразим себя и приобщимся к космическому Бытию.

Частица космического Бытия живет в каждом отдельном человеке и является его истинным «я». Это часть целого и неделимого Бога. Конечно, в этом кроется парадокс, который очень трудно осмыслить. Если Бог, или космическое Бытие, неделим, то как же можно говорить о Его части? В каждой живой твари есть частица подлинной Сущности. Разница между ними лишь в том в какой мере они наделены этой Сущностью. Мера - вот что здесь главное. Как может воплотиться часть неделимого Бытия? Можно ли считать, что некая доля Абсолюта отторгнута от Него и помещена в человека, который таким образом превращается в храм Божий? Если это так, то Бог делим; если же Он неделим, то как могут существовать отдельные личности? Все эти вопросы встают перед дервишем на определенном этапе, и он мучительно старается разрешить кажущиеся парадоксы. Однако вспомним пример с единственным источником света, солнцем, чей луч проходит сквозь дыру в потолке и ложится на пол: солнечный блик не отделен от своего источника, хотя нам и кажется, будто он существует как индивидуальное проявление солнечного света. Блик на полу вовсе не отрезан от солнца. Если бы мы попытались его отрезать, он просто исчез бы, поэтому само его существование свидетельствует о том, что между ним и источником света нет никаких преград, никаких препятствий. Он и есть свет. Можно представить себе миллионы и миллионы предметов, подобных мириадам песчинок на морском берегу, которые по-разному отражают солнечное сияние. Это лишь показывает, сколь многообразны могут быть носители света, но их многообразие обманчиво, потому что все они отражают свет Единого Источника.

Мало-помалу нас приучали к этой правде, заставляя до изнеможения трудиться над каждой новой задачей. И тогда элемент, который служил носителем Сущности в этом упражнении, возвращался обратно домой, к Богу.

Без дисциплины этого достичь невозможно. Вам нужна дисциплина, чтобы натренировать свое сознание и научить его посещать каждый энергетический узел и каждую частицу вашего тела. Вы можете научиться озарять светом сознания каждый уголок своего тела, чтобы оно двигалось от самой макушки, спускаясь к плечам, сердцу и ногам, до самых кончиков пальцев, или направлять его луч куда вам заблагорассудится. Если вы подчините себе ваше воображение, вы сможете делать во сне все что угодно. Если вы поместите свое сознание в кислород крови, то вместе с этим кислородом оно совершит путешествие по всем органам вашего тела, и вы это почувствуете. Ваше сознание сможет оседлать кислород, точно коня. Он превратится в носитель, необходимый для вашей духовной работы.

Во время чипле нас обучали искусству ритмично и правильно дышать.

Дремлющая энергия таится в самом основании вашего позвоночника, и если ее не трогать, она не проснется и через тысячу лет. На самом деле там нет никакой энергии! Как я уже говорил, есть только одна энергия, но она может активизироваться внутри вас. Чтобы активизировать и высвободить ее, нужно освоить метод предельной концентрации, и тогда эту энергию будет очень легко пробудить. Это как раз не самое сложное. Куда ее направить потом - вот главная задача!

Нас заставляли трудиться до изнеможения, чтобы активизировать эти энергетические центры, или узлы, в наших телах. Научиться этому было нелегко. И все эти упражнения были рассчитаны на то, чтобы как можно лучше подготовить нас к служению нашим собратьям - людям. Если бы мы не использовали заложенные в нас способности, наши организмы постепенно утратили бы ту гибкость, которую мы приобретали с таким трудом. Поэтому, став дервишем, вы до конца жизни обязаны трудиться не покладая рук. Я уже предупреждал, что участь дервишей не назовешь легкой, но до сих пор находятся люди, желающие стать ими. Они сами делают свой выбор - сделал его и я!

Если вы один из этих чудаков, если вы попадете к хорошему наставнику и условия будут благоприятствовать вашей духовной работе, имейте в виду, что ваш возраст не играет никакой роли. Пусть вы уже немолоды - это совершенно неважно. Только шейх знает, является ли ваш возраст препятствием и сумеете ли вы его преодолеть. Вам может быть двадцать лет, а работы впереди окажется на несколько жизней. И наоборот: вам может быть шестьдесят, но благодаря вашей наследственности и стараниям ваших далеких предков вам самому останется работы на четверть земного срока, а то и вовсе на несколько минут. Но знать об этом будет лишь настоящий, мудрый шейх, который возьмет вас в ученики, если решит, что дело того стоит.

Фамильная тамга рода Яган

Ф. Искандер. Тоска по Родине

Я с большим интересом прочёл исповедальную книгу Мурата Ягана "Я пришёл из-за гор Кавказа". Мурат Яган по происхождению абхазский аристократ, дед которого со своими соратниками покинул Абхазию и поселился в Турции, где уже находилось большинство абхазцев, загнанных туда трагедией русско-кавказской войны. Отец его одно время был близким человеком Кемал-паши.

Мурат Яган получил хорошее образование в Турции и во Франции, он был достаточно богат, чтобы вести беззаботное и разгульное существование восточного аристократа.

Но всё это было не для него. Физически и духовно одарённый юноша, родившийся в Турции, никогда не забывал, что у него есть далёкая прародина Абхазия, о которой он тосковал и о которой старался, как можно больше узнать от абхазцев более старшего поколения, видевших родину своими глазами.

Кроме того, как высоко одарённый человек, он рано задумался о смысле человеческой жизни. В сущности вся эта книга - история его духовных поисков. Порой мучительных. Но Мурат Яган не был человеком исключительно книжным, далёким от житейских страстей.

Он жил, любил, страдал. О любовных приключениях своей молодости он рассказывает, одновременно, и очень откровенно, и целомудренно. Кроме того, он был необыкновенно азартен, как спортсмен. В конном спорте он достиг великолепных результатов, одно время был чемпионом мира по прыжкам в высоту верхом на коне. И кто его знает, его необычайная любовь к лошадям и конному спорту не есть ли преобразованная в реальность любовь к Абхазии.

В сорок с лишним лет Мурат Яган, уже обременённый семьёй и детьми, почти нищий, перебирается в Канаду и начинает новую жизнь с топором в руке, как простой рабочий - строитель. В чём загадка этого рывка в неведомое? Не будем ломать голову. Нередко мыслящие люди, ища выхода из духовного тупика, так пытались переписать свою жизнь заново.

И ему всё удалось. Трудами своих рук он добился материальной независимости, а силой духа создал оригинальное учение, помогающее человеку жить. В его учении органично слились элементы христианства, суфизма и абхазской народной мудрости. Говорят, у него немало последователей в Канаде и Соединённых Штатах Америки. Подробно о своём учении он пишет в других книгах.

Сравнительно недавно, он уже престарелым, но всё ещё будучи необычайно бодрым человеком вместе с женой посетил Абхазию, осуществил, наконец, мечту своей жизни. По словам людей, видевших его, он был счастлив.

В. Чирикба.

Абхазский мудрец из Вернона

Мы подъезжаем к дому Мурата Ягана, расположенному на холме, который возвышается над канадским городком Верноном. У порога нас встречает Грегор, студент местного колледжа и член общины Кябзе, который обращается ко мне, гостю дома, с приветствием на абхазском языке: "Бзиала уаабит!" ("Добро пожаловать!"). Я вхожу в просторный дом, полный гостей, которые специально пришли на встречу со мной. Это члены общины Кябзе, основанной в 1975 году канадцами и американцами с целью изучения, оригинального философского учения "Аамста Кябзе". Знакомлюсь с Пэмелой Роз, Шэррон Аллен, Гретом Кемпом, Джоан Макинтаер, с председателем общества Кябзе Ралфом Мэддесс, с представителем Кябзе в Израиле Лизой Талесник, со многими другими членами общины. Сразу же на меня обрушивается поток вопросов об Абхазии - не снята ли блокада, сохраняется ли угроза новой войны, какова экономическая ситуация , как можно приехать в Абхазию? Разговор длится долго. Наконец, далеко за полночь, церемонно прощаясь, гости расходятся по домам, оставляя меня наедине с замечательной семьей Мурата Ягана.

Кто же такой Мурат Яган, что из себя представляет излагаемое им учение "Аамста Кябзе", почему он, абхазец из турецкой диаспоры, живет здесь, в далекой и от Абхазии, и от Турции Канаде? Все эти вопросы живо меня интересовали, и поэтому я с удовольствием принял приглашение от общества Кябзе посетить Вернон и погостить в доме Мурата Ягана.

Очень много напомнило мне здесь о Кавказе, Абхазии. Это и вид окруженного грядой заснеженных гор Вернона, кстати, известного в Канаде горнолыжного курорта . Это и теплота и гостеприимство населяющего его людей. Это и тесная духовная связь членов общества Кябзе с Абхазией, частое упоминание ими абхазских терминов - Кябзе, алейшва, амарджя. Самой большой неожиданностью для меня стал вечер в просторном клубе Кябзе, когда в определенный момент вдруг зазвучала кавказская мелодия и грациозно, парами, вышли в плавном кавказском танце одетые в традиционные кавказские костюмы члены Кябзе. Все они, канадцы и американцы, танцевали столь искусно, что вызвали бы зависть у многих уроженцев Кавказа. Я, признаюсь, откровенно им завидовал! Было полное ощущение того, что я нахожусь дома, в Абхазии, а не в далекой Канаде вблизи побережья Тихого Океана, у отрогов Скалистых гор.

Из всех впечатлений, несомненно, самое главное, самое сильное - от общения с Муратом Яганом. Этот харизматичный мужчина с аккуратной седой бородкой и проницательными черными глазами похож на абхазского старца-нарта и одновременно на библейского пророка. Он строг, но изящен в костюме, подтянут и собран, нетороплив в движениях и в разговоре. Высокий лоб венчает этот благородный облик, а глаза излучают мудрость и высоту духа. Спокойный взгляд вдруг загорается огнем, когда речь заходит об Абхазии, о Кавказе. А движения становятся искрометными, ястребиными, когда Мурат с юношеской энергией пускается в пламенный кавказский танец на пару со своей грациозной женой Мэйзи.

Мурату 86 лет, а его супруге Мэйзи Гогуа-пха, уроженке абхазского села расположенного близ турецкого города Дюздже, 75 лет. Несмотря на свой возраст, Мэйзи сохранила девичью грациозность и следы несомненной красоты. Энергичная и эмоциональная, она напоминает собой мудрую и прекрасную мать ста нартов Сатаней Гуащу, будучи заботливой "матерью" всех членов общества Кябзе.

Мурат Яган родился 16 декабря 1915 года. Предки его выселились из области Ащхара на Северном Кавказе, которую Мурат считает частью исторической Большой Абхазии. Вот как Мурат описывает это переселение в своей знаменитой автобиографической книге "Я пришел из-за гор Кавказа": "Моя семья покинула Кавказ, потому что они были так же глупы, как и остальные абхазы, покинувшие свою Родину .... мой дед Сат привел 18,000 человек из Кавказа. Сат имел трех братьев, по имени Гут, Тэт и Ашер. Впоследствии один из братьев, Тэт, переселился в Египет, в Каир, и стал известен как Митхад Паша. Его замечательный сын, Адлей Паша Яган, получил прекрасное образование, и дважды становился Премьер-министром Египта, в 1920 и в 1926 году. Даже после устранения египетской королевской династии, статуя Адлей Паши Ягана продолжала стоять во дворе музея, а улица в Каире, Шар - и Адлей, до сих пор носит его имя".

Отца Мурата звали по - абхазски Мет, его род Яган считается ответвлением княжеской фамилии Маан. Хотя Мет занимал церемониальную должность при дворе последнего Оттоманского султана, он принял сторону младотурецкого движения возглавляемого Кемаль-пашой (Ататюрком). После провозглашения Турецкой Республики в 1923 году, отец Мурата стал депутатом первого турецкого парламента от провинции Румели, однако в 1926 году он вынужден был подать в отставку в знак протеста против государственной политики турецкого национализма и игнорирования культурных прав национальных, в частности, кавказских меньшинств. Умер он в 1927 году вследствие таинственного покушения. Хотя в организации этого покушения подозревались правительственные круги, президент Кемаль Ататюрк почтил своим присутствием похороны бывшего соратника. Мать Мета происходила из семьи знаменитого убыхского предводителя Хаджи-Берзек Кярантуха. Как известно, этот непреклонный убыхский лидер не пожелал смириться с оккупацией Убыхии русскими и увел свой народ в поголовную эмиграцию в Турцию. Мурат берет в руки портрет Хаджи-Берзека, который он хранит в своем кабинете, и долго смотрит на него, а затем тяжело замечает: "Он погубил свой народ!".

В подростковом возрасте большую роль в духовном и физическом воспитании Мурата оказали абхазские и черкесские старейшины, которые воспитывали его в духе древней абхазо-адыгской рыцарской традиции. Будучи молодым человеком, Мурат стал одним из активных деятелей северокавказской культурной диаспоры. Наставником и учителем Мурата был известный поэт и историк абхазской диаспоры в Турции Омар Бейгуа, перед которым Мурат сохранил глубочайшее почтение. Близко знал Мурат и другого абхазского просветителя, Мустафу Бутба , автора абхазского букваря изданного в Стамбуле в начале прошлого века. Мурат был хорошо знаком и с выдающимся французским ученым - кавказоведом Жоржем Дюмезилем, который гостил у него в течение трех месяцев и которого он сопровождал во время посещений абхазских, убыхских и черкесских деревень Анатолии. Сам Мурат начал писать рано, еще подростком. К сожалению, почти ничего из написанного им в тот ранний период не сохранилось. Мурат с горечью говорил мне, что тетради с его ранними стихами остались в Стамбуле, в доме его матери, а после ее кончины бесследно пропали. Лишь одно стихотворение, посвященное Абхазии, которое Мурат написал на родном языке в возрасте 14 лет, сохранилось в его памяти.

Хотя Мурат получил хорошее образование, не науки , а спорт, особенно верховая езда, стал его истинной страстью. В составе Турецкой Национальной Лиги он с успехом принимал участие в конно-спортивных состязаниях на Олимпийских Играх в Берлине в 1936 году, а также в ряде других международных соревнований. Но наибольший успех ожидал его в Вене в 1937 году , где он стал чемпионом мира по прыжкам на лошади в высоту, опередив своего соперника, итальянца Кастильяни. Хотя выступления Мурата приносили ему призы и награды, его угнетало то, что в официальных отчетах он именовался турецким наездником, в то время как он считал себя не турком, а абхазом.

Кавказ, Абхазия всегда занимали особое место в сердце Мурата. "Мое сердце всегда было там, всю свою жизнь я стремился один день вернуться в Абхазию, - рассказывает мне Мурат. - Ни одно место, где бы я ни жил, я не ощущал своим настоящим домом". Несколько раз Мурат пытался посетить Кавказ, надеясь получить возможность навсегда вернуться на свою Родину. В 1950-х годах, при Хрущеве, иностранные туристы впервые получили возможность посещать Советский Союз. Окрыленный надеждой, Мурат обратился за визой в советское посольство в Турции. В ответ на его запрос ему было разрешено посетить с визитом любой регион Советского Союза, однако в визе на посещение Кавказа было отказано. Поездка так и не состоялась.

Жизнь в Турции не удовлетворяла Мурата, и в 1963 году, в возрасте 48 лет, вместе с женой Мэйзи и с четырьмя детьми, он переселился в Канаду. Местом нового жительства был выбран городок Вернон в провинции Британская Колумбия, так напомнивший Мурату своим горным пейзажем родной Кавказ. Вплоть до выхода на пенсию Мурат жил тем, что строил дома. С гордостью показывал он мне в Верноне несколько построенных его руками действительно прекрасных домов.

В книге "Я пришел из-за гор Кавказа", которая сыграла и продолжает играть важную роль в популяризации учения Аамста Кябзе, Мурат излагает свой долгий , полный драм и коллизий жизненный путь, рассказывает о встречах с интересными людьми, политиками (включая Ататюрка) и деятелями северокавказской диаспоры, шейхами и бизнесменами, повествует о своих первых любовных переживаниях. Значительное место в ней уделяется и рассказу о его напряженных духовных поисках и метаниях, которые приводили его то в стан мистических суфийских орденов, то в число последователей учения Христа. Важнейшим итогом духовных исканий Мурата стало осознание им великой ценности того духовного наследия, которое создали и пронесли сквозь тысячелетия народы абхазо-черкесской культурной традиции, и которое заложили в нем, когда он был еще зеленым юношей, его суровые абхазские и черкесские воспитатели. Возвращение к идейным истокам традиционной абхазо-адыгской культурно-эстетической традиции, сохранившейся, в частности, в виде язычества и изощренного этикета апсуара - адыгага, привело Мурата к формулированию, или кодификации этого уникального реликтового духовного багажа, который до недавнего времени еще сохранялся среди горцев Западного Кавказа. Результатом долгих поисков и счастливых озарений и стало учение Аамста Кябзе в том виде, в котором оно сформулировано Муратом Яганом.

Учение Аамста Кябзе - это органичный синтез элементов мистического суфизма и христианства с основой этого учения - древней абхазо-черкесской системой понятий и представлений о сути человеческого бытия, о месте человека в обществе и в окружающей его природе, о соотношении мистического и реального, духа и воли. Важное место в учении Аамста Кябзе занимают как морально-этический, так и мистический компоненты.

Учение Кябзе содержит в себе три иерархических уровня: Алейшва, Кябзе и Аамста Кябзе. Первый уровень - Алейшва - это уровень этикета, регулирующего социальные качества человека в обществе, в его повседневной жизни, в принятии гостей, в церемониях связанных со свадебными и похоронными ритуалами, в посещении родственников и друзей, и т. д. Второй уровень - Кябзе - регулирует знания, необходимые в областях, связанных с управлением и администрированием. Третий, высший уровень - Аамста Кябзе - достигается путем серии продолжительных физических и умственных упражнений, направленных на максимальное развитие человеческой нервной системы как наиболее совершенного вместилища разума. Достижение уровня Аамста Кябзе зависит как от воспитания, силы воли и упорства, так и от природной способности развивать в себе необходимые качества. Термин Аамста, хотя и переводится как "аристократический", в данном учении лишен социального смысла, служа для обозначения того физического и духовного уровня, который присущ интеллектуально-этической элите и который достигается в результате специфического воспитания, а также сочетания физических и умственных упражнений. Такое значение термина Аамста отражается, например, также в абхазском термине "Аамсташвара", обозначающем рыцарский этикетный и ментальный код, который был присущ традиционным обществам горцев северо-западного Кавказа (абхазам, адыгам, убыхам, абазам), назы ваемых Муратом общим термином "черкесы".

Как пишет Мурат во "Введении в Аамста Кябзе", очень часто задаются вопросом, "является ли Аамста Кябзе религией? Ответ на этот вопрос отрицательный, ибо Аамста Кябзе не является религией, и не вмешивается в дела какой-либо из существующих религий. Это - Прикладная Наука, это искусство того, как человеческое существо может жить, полностью используя все человеческие способности в их применении к жизни. Кябзе можно также назвать мистической наукой. Однако религии могут быть созданы на основе Кябзе". Согласно учению Кябзе, человек - это не тело, наделенное душой, а скорее дух, наделенный телом, которое рассматривается как инструмент передвижения , подобно тому, как конь является средством передвижения всадника. Чем сильнее и совершеннее физически тело, как от рождения, так и благодаря физическим упражнениям, тем совершеннее становится оно в качестве инструмента для передвижения духа. Поэтому физические и дыхательные упражнения, а также диета, являются органической частью Кябзе. Не случайно Мурат часто определяет это учение как "кавказская йога".

Начиная с 1975 года, Мурат стал излагать свое учение группе учеников, круг которых постепенно расширялся. В 1992 году был основан Фонд, целью которого являлась письменная фиксация устной традиции Кябзе в изложении Мурата, ее популяризация и публикация. В офисе Кябзе в Верноне хранятся тысячи магнитофонных записей бесед с Муратом по многим аспектам учения Кябзе. Осуществляется кропотливая работа по расшифровке этих записей, их редактированию и публикации. Ежегодные семинары, классы и тренинги, которые проходят в виде бесед и дискуссий посвященных различным аспектам учения Кябзе, всегда собирают много учеников. В США и Канаде число учеников Кябзе превышает двести человек, есть также небольшие группы в Европе и Израиле. Кстати, часть членов Кябзе состоит из числа бывших последователей учения известного русского философа-мистика Георгия Гурджиева, оказавшего глубокое влияние на многих западных интеллектуалов. По признанию Мурата, он считает учение Гурджиева наиболее близким к его собственной философской концепции, хотя указывает и на существенные различия между ними.

Фонд Кябзе основал свое издательство, которое выпустило в свет пять книг Мурата: "Я пришел из-за гор Кавказа" (выдержало два канадских издания, готовится третье, лондонское издание), "Учение Кябзе", "Абхазская книга долгожительства и здоровья", а также выполненный Муратом перевод на английский язык поэтических произведений двух великих средневековых суфийских поэтов, Гаиби ("Собрание") и Юнуса Эмре ("Я облачил себя в плоть и кости и явился как Юнус"). Были изданы также брошюры Мурата "Введение в Аамста Кябзе, древнее духовное учение Кавказских гор", "Как создать общину Кябзе" и "Утренние упражнения" (система двигательных и дыхательных упражнений). Выпускается периодический вестник "Кябзе Ревю". В ближайшее время будут опубликованы и такие работы Мурата, как "Трансформация и семь путей познания", "Дух, любовь и воля". В настоящее время Мурат работает над самой крупной своей работой "Книга Аамста Кябзе", в которой его учение излагается в наиболее законченной и полной форме.

Книги Мурата можно найти в крупнейших книжных магазинах Канады, а также в других странах мира. Журнал "Книжный Мир Британской Колумбии" назвал его книгу "Я пришел из - за гор Кавказа" в числе 200 наиболее значительных книг двадцатого столетия, опубликованных в Британской Колумбии. Популярная канадская певица Лорина Маккеннит одну из песен своего нового альбома "Книга секретов", которую она назвала "Ночная скачка через Кавказ", написала под влиянием прочитанной ею книги Мурата "Я пришел из-за гор Кавказа". В аннотации к этой песне она отмечает сходство в той роли, которую играет обучение верховой езде в духовном воспитании в кельтской и абхазской традициях.

Мурат живет заботами и проблемами Абхазии, его интересует буквально все, что касается нашей родины. Во время войны в Абхазии Мурат и члены его общества писали многочисленные письма протеста в ООН, в адрес американского, канадского и европейских правительств. Вскоре после войны Мурату и Мэйзи удалось посетить Абхазию. По признанию Мурата, увиденное им там, несмотря на все разрушения, привнесенные войной, превзошло его самые смелые ожидания, так прекрасна была даже послевоенная Абхазия, которую он считает своей единственной Родиной. На столе Мурата стоит его фотография с президентом Ардзинба, с которым он встречался в Абхазии и в Нью-Йорке. В кабинете висит абхазский флаг, много книг об Абхазии и Кавказе. Мурата очень взволновало мое сообщение о сохранении в Абхазии традиционной абхазской религии, о большом почтении, которым до сих пор в Абхазии пользуется святыня Дыдрыпщ-ныха, о том, что ее священник присутствовал на инаугурации президента Абхазии, наряду с христианским и мусульманским священниками. Мурат непременно хочет посетить Дыдрыпщ-ныху и встретиться с ее хранителем, а также с главой христиан ской общины Абхазии.

Такое же отношение к Абхазии, ее проблемам и у других членов Кябзе. Многие члены общества мечтают побывать в Абхазии, познакомиться с ее народом. Одна из наиболее активных членов общества, Пэмела Роз, рассказывала мне о той кампании в поддержку Абхазии, которая она и другие члены вели во время грузино-абхазской войны. Джоан Макинтаер организовала мою лекцию о положении в Абхазии в региональном университете в Келовне, в котором она преподает литературу. После лекции один из профессоров подошел ко мне и пожелал Абхазии успеха в обретении международного признания. Запомнились и беседы с молодым членом общества Грегором, тем самым, который обратился ко мне с приветствием на абхазском языке. Дети Мурата уже взрослые и разъехались по разным местам, а Грегор стал как бы названным внуком в семье Яганов. Жену Мурата, Мэйзи, он величает по-абхазски - Санду ("моя бабушка"). Грегор сообщил мне о своих планах, по окончании колледжа и получении специальности менеджера, поехать в Абхазию и помогать местной молодежи в организации среднего бизнеса. Он прекрасно танцует абхазские и черкесские танцы, и мечтает изучить абхазский язык. Для этой цели он хочет пожить в абхазской деревне, для того чтобы овладеть не только языком, но и традиционным абхазским этикетом Апсуара, который является важным составным элементом учения Аамста Кябзе.

В нынешнее время общество Кябзе, после долгого периода записи учения Кябзе, а также осуществления ряда организационных мероприятий (приобретения здания, организации семинаров, основания издательства), переживает как бы второе рождение, выход во внешний мир. Ситуация стала еще более динамичной с приходом в организацию Марза Аттара, бизнесмена из американского штата Западная Вирджиния, который возглавил американское отделение Кябзе. Привнесла динамику и новый личный ассистент Мурата, энергичная и очаровательная Шэррон Аллен. По инициативе Мурата, и при поддержке членов Кябзе, в штате Вашингтон официально зарегистрирована новая организация "Общество Друзей Абхазии". Уже создана интернетная страничка этой организации, планируется открытие штаб-квартиры в Вашингтоне и начало деятельности по политическому лоббированию с целью добиться международного признания Абхазии. Организация планирует и осуществление ряда экономических проектов в Абхазии. Так, в настоящее время прорабатываются вопросы создания в Абхазии современных телекоммуникаций, в том числе и доступа в Интернет.

Началу новой деятельности было положено прошлой осенью, когда Мурат и несколько активистов общества провели более месяца в гостеприимном и просторном американском центре Кябзе, который расположен в горах близ Вашингтона, и на стяге которого развеваются абхазский, черкесский и американский флаги. Мне тоже посчастливилось погостить в этом центре, руководимом Марзом Аттаром, и провести счастливые часы в общении с Муратом, Мэйзи, Марзом, его женой Кэрри, Шэррон, и другими членами общества. Во время этого визита была организована моя лекция о положении в Абхазии в Джорджтаунском университете Вашингтона, я дал интервью ряду газет, на телевидении и на радио. Удалось встретиться с рядом конгрессменов и с ректорами университетов, с сотрудниками Библиотеки Конгресса, с руководителями работающих на Кавказе международных неправительственных организаций, с представителями северо-кавказской диаспоры в Вашингтоне, в частности, с бизнесменом Крымом Натырбовым и его почтенным отцом Малия Натырбовым, бывшим сотрудником гос. департамента США и уроженцем Адыгеи. Запомнились и встречи с сотрудниками отдела Кавказа и Грузии государственного департамента США, а также с директором радиостанции Свобода / Свободная Европа, известным советологом и бывшим высокопоставленным сотрудником госдепартамента Полом Гоблом. В ходе беседы Пол Гобл, в частности, выразил свое убеждение, что в недалеком будущем в Вашингтоне будут принимать официального посла Абхазии в Америке. Было и много других интересных встреч. Все они были прекрасно организованы друзьями из общества Кябзе, в особенности при энергичном содействии Марза Аттара и Шэррон Аллен.

Долгие годы творчество Мурата Ягана оставалось неизвестным абхазскому читателю, хотя некоторые сведения о нем можно прочесть в книге профессора Инал-Ипа "Зарубежные абхазы". Значение творчества и личности Мурата Ягана еще предстоит открыть и осмыслить, в том числе и его соотечественникам. Необходимо перевести книги Мурата на русский и абхазский языки, чтобы ознакомить наше общество с этим замечательным человеком, один из наиболее оригинальных мыслителей, которых породила земля Кавказа, который и в свои 86 лет полон энергии, напряженной интеллектуальной творческой деятельности, и который главной мечтой своей жизни считает дожить до того дня, когда его Родина Абхазия станет в полном смысле слова независимой страной.

Близится час расставания со ставшими столь близкими членами общества Кябзе, с его старейшинами Муратом и Мэйзи Яган. Я спрашиваю у Мурата, есть ли у него какое-либо послание, которое он хотел бы передать народу Абхазии. Этот вопрос взволновал Мурата. Он ответил: "Мне столько много надо сказать! Но если я начну говорить, мне придется плакать". Глаза его увлажнились, он склонил вниз убеленную сединами голову и замолк. Наконец он продолжил: "Я скажу тебе то, что я никогда не устаю говорить: "Да поможет нам Всевышний сохранить наше апсуара!"

Вячеслав Чирикба, доктор филологических наук,

Лейденский университет, Голландия.

9 апреля 2001 г.

======================================

(Материал взят с сайта: http://www.audio.adyga.org.)

М. Б. Квициниа. Избранные статьи

М. Б. Квициниа

Избранные статьи:

Дорога веры абхазов К вопросу социализации личности в условиях этноконфликта

Дорога веры абхазов

Размышления по поводу некоторых выводов книги А. Крылова "Религия и традиции абхазов"

Со вступлением в новое тысячелетие особенно чувствуется ритм Истории – как местной, так и Всемирной. Перед взором открываются и пройденные дороги народов, цивилизаций, канувших в Лету, и те, которые еще не пройдены, но начертаны в неизвестном будущем. В такой атмосфере Времени особое значение приобретают исследования, своим содержанием направленные в глубь тысячелетий через призму настоящего, с целью сохранения самобытных культур для грядущего.

Исследование доктора исторических наук, сотрудника Института востоковедения РАН А. Крылова "Религия и традиции абхазов (по материалам полевых исследований 1994-2000 гг.)", в 2-х томах (М, 2001 г.) представляет собой объемное изыскание, с использованием богатой этнографической, исторической, лингвистической литературы, что, несомненно, указывает на глубину знаний автора не только местного материала, особенностей уклада жизни, традиций, современного состояния развития абхазского этноса, но и проблемных, неизученных направлений современного кавказоведения. С этой точки зрения особенно ценны логико-аналитические концептуальные построения, данные в работе относительно идентификации религиозного прореликта, сохранившегося у абхазов в поклонении Верховному Богу-Анцэа, с религиями древнейших цивилизаций мира.

Автор последователен и доказательности концепции, что современные абхазы – народ, исповедующий собственную веру – веру в Верховного Бога-Анцэа, своими корнями уходящую в глубь доисторических времен. По мнению ученого, ныне в Абхазии возрождается национальная традиционная религия, этому способствуют и Правительство, и Президент, и Время. Интересна та картина религиозности абхазов, которая выявлена автором в ходе полевых исследований: ныне христианами себя считают 49,3% абхазов, мусульманами – 28,7%, язычниками и верующими в абхазскую веру – 3,2% (в современном обыденном сознании язычество и абхазская вера подменяются в значении традиционной, народной религии).

Кто же абхазы по вере, если они, называя себя христианами или мусульманами, не являются таковыми по сути, как об этом пишет автор вопреки данным им же итогов опроса? может, в этом противоречии есть смысл? Как ни парадоксально, видимо, есть. Вся интрига этого кажущегося казуса в том, что здесь нет четкого разграничения того, что нам оставила История со времен Шумера, может быть, и далее, и того, чем располагает и к чему ведет дорога веры абхазов – к оформлению национально-государственной религии, не имеющей пока собственного названия, или к православному христианству, а может быть, к исламу.

Автор четко определяет традиционную религию как автохтонную, которая сложилась у абхазов и других народов Кавказа в процессе их исторического развития без формообразующего воздействия мировых религий. И то, что в работе, в ее заключительной части в особенности, подчеркивается хаттский след этой религии, ценно и подтверждает теорию прамонотеизма. Автор в этом направлении сделал собственный шаг, весьма дополнив теорию автохтонности абхазов на их земле. К этому пришли Я. Регельсон и И. Хварцкия в работе "Земля Адама". Видимо, увидеть ценное ядро этой работы, интуитивно и логически определенный авторами прамонотеизм абхазов как таковой сегодня весьма сложно (данная концепция только получает оценку в российском религиоведении).

Оценивая все достоинства работы, нельзя не отметить спорные вопросы и несоответствия, истекающие из самого текста и создающие ощущение некоторой недоговоренности, в частности, относительно характеристики современного Бога-Анцэа: во-первых, сегодняшний Бог-Анцэа в сознании абхазов – это не тот чисто Абхазский Анцэа, которому поклонялись протоабхазы в древние времена, история наложила заметный отпечаток в его понимании; во-вторых," современный Бог-Анцэа – это Бог в устах, в словесных высказываниях, формулах легко подменяемый на практике в культовых деяниях Иисусом, Аллахом; в-третьих, современный Бог-Анцэа – неосознанный, внутренний, психогенетический покровитель абхазов, покровитель страны; в-четвертых, реанимирование Бога-Анцэа в первоначальной (доисторической) форме в современной Абхазии представляется невозможным в силу недооформленности самой традиционной религии, отсутствия четкой организации поклонения Анцэа, отсутствия действий всех "аных" и жречества в виде иерархизированной "касты". Общеизвестно, что монотеизм Анцэа предполагает подчинение иных святилищ одному, четкое разграничение функции и положение каждого аныха среди семи аных. Выделение одного аныха, к примеру, только Дыдрыпшь-аныха, и подчинение ему других аных умаляет значение и автохтонность этих аных, нарушает традиции уважения, равнопочитання, соблюдаемые жрецами испокон веков.

В современной ситуации аныха представляет собой устойчивую религиозную единицу в рамках определенной территориальной распространенности и фамильной принадлежности. Аныха не только автономное образование, но и священнодействующее явление, традиционно имеющее силу именно в отведенных ему границах и определенных функциях. Собрание аных обязательно требует централизации одного из них (вспомним неудавшуюся попытку Владимира Крестителя подчинить Перуну остальные божества, имевшие свои святилища).

В исследовании мы читаем: "Мирное сосуществование традиционной религии и православия в прошлом объяснялось прежде всего тем, что духовенство фактически отказалось от борьбы против религии, которая по всем церковным канонам должна считаться языческой". На самом деле историческое нахождение абхазов под идеологическим давлением извне в течение многих столетий сформировало в них веротерпимость по отношению к иным религиозным влияниям (к католицизму – в период генуэзского влияния, к исламу – во время турецкого присутствия, к православному христианству – в виде избирательного отношения). В силу же исторических причин абхазы не могли стать "чистыми" традиционалистами, христианами или мусульманами. Поэтому неудивительно, что ни во времена Эвлия Челеби (первая треть XVII в.), ни сегодня считающие себя теми или другими мало что знают о содержании Корана или Библии. О религиозном образовании народов в условиях горского феодализма или советского времени не приходится говорить. Несколько поколений оказалось вне национально-религиозных традиций (о положении аных и жречества в Абхазии в советское время автор пишет достаточно убедительно), и сегодня можно отмечать лишь тенденции этнорелигиозного возрождения абхазов. И потому именно в настоящее время в наибольшей степени проявляется синкретность, смешанность элементов различных религий в сознании абхазов – традиционной, христианской, исламской, каждая из которых в меньшей или большей степени влияет на всю совокупность воззрений отдельной личности. Безусловно, эта форма сознания абхазов сложилась как результат влияний исторических событий, явлений на жизнь этноса. Поэтому рассмотрение современных религиозных традиций в отрыве от христианских и исламских идейных ориентиров означает отвержение одной части от целой системы (Анцэа-Иисус-Аллах),

Религиозная традиция всегда являлась и является элементом духовной культуры. Апсуара как этногенетический социальный кодекс жизни всегда превалировал в поведенческой культуре абхазов. Для абхазов, как в прошлом, так и в настоящем, неважно, кто перед ним – мусульманин, христианин, традиционалист и т.д., важнее, какой он человек, можно ли дружить с ним, делиться сокровенным я т. п. Абхаз, по законам апсуара, считает, что каждый имеет право выбора веры, лишь бы эта вера не ограничивала его свободу, не посягала на святое – Апсны (этим объясняется негативное отношение государства к "Свидетелям Иеговы"). Яркий пример примата веротерпимости и соблюдения принципов апсуара мы находим у автора книги, описывающего открытие святилища Ылыр-ныха в июне 1998 г., на котором присутствовали не только традиционные жрецы, но и православные священники. Соблюдение принципа "в чужой монастырь со своим уставом не ходят" относится не только к жрецам, но и православным священникам. Каждая личность, будь то жрец или священник, знает, какое место ему отведено по абхазскому праву на той иди иной церемонии. Здесь преобладает единое понимание того, что религий много. Бог един, и все поклоняются ему. В этом случае нужно говорить о высокой религиозной культуре этноса.

В заключение работы автор определяет положение традиционной религии у абхазов как официально государственной, при этом подчеркивает отсутствие профессиональных священнослужителей в ней в прошлом, что, по его мнению, привело к сохранению наиболее архаичных форм и представлении. Эти суждения вызывают некоторые возражения, так как возрождение национально-религиозных традиций в светском государстве еще не означает придание им статуса государственной религии. Покровительственные шаги абхазского руководства и общества объясняются пониманием ими значимости собственных культурных корней, традиции, уважения к духовному наследию Истории, ведь все, что родное остается родным, оно живет внутри этноса и чувствуется им. Вне сомнения, что проведение молений на уровне фамилий, наличие принципа наследования прав конкретной личности среди культового жречества привели к сохранению архаических первоначальных религиозных представлений.

В Абхазии всегда были сильны по сути демократические традиции отношения к вере, в которых сочетались уважение к собственной и чужой религиям. Поэтому сегодня государство проводит политику в вероисповедном вопросе, основываясь на соблюдении принципа свободы совести. Этот принцип закреплен в государственной символике Абхазии. Известно, что зелено-белое чередование семи полос государственного флага Абхазии является свидетельством веротерпимости абхазов, мирного сосуществования ислама и христианства в сознании И поведенческой культуре этноса.

Сегодня в Абхазии 11 действующих православных церквей и два действующих монастыря. География их протяженности – от Пицунды до Чубурхинджа (Гальский район). Клир составляет 13 человек, шестеро из них представляют абхазское духовенство, один из которых – отец Дорофей (Д. Дбар) – кандидат богословия. Абхазская Православная Церковь, возглавляемая о. Виссарионом, переживает начало процесса духовного возрождения.

Исламизированная часть абхазского населения (в основном – вернувшиеся потомки махаджиров) также имеет возможность удовлетворения своих религиозных потребностей. Строительство мечетей в Сухуме и Гудауте является ярким примером взвешенной политики абхазских властей по данному вопросу. Христианское же сектантство в Абхазии представлено в основном неабхазской частью населения.

Выдающийся немецкий философ Г.В. Ф. Гегель в своем труде "Философия истории" заметил, что "когда мы имеем дело с прошлым и занимаемся далеким от нас миром, духу открывается такое настоящее, которое, являясь собственно деятельностью духа, вознаграждает его за усилия". Действительно, усилия ученого в обогащении этнографического материала по Абхазии сторицей вознаграждены. Многим поколениям будущего эти книги донесут одно из древнейших культурных наследий человечества – религиозные традиции древнего этноса абхазов.

(Опубликовано: Республика Абхазия, 5-6 сентября 2002 г.)

__________________________________________________

К вопросу социализации личности в условиях этноконфликта

Как показывает теория и практика изучения этноконфликтов, последние  являются одним из самых сложных видов конфликтов. Прежде всего из-за длительности и изменчивости форм во времени. Часто бывает, что выявить инициатора столетиями текущего конфликта не так уж легко. А главное - потому, что исследователи зачастую сами принадлежат к одной из конфликтующих сторон и их предвзятый взгляд на ситуацию вступает в столкновение с требованием научной объективности.

В основе любого этноконфликта лежат противоречия, ради разрешения которых стороны вступают в противоборство. Содержанием этноконфликтов чаще всего выступают территориальные претензии сторон, неразделенность сфер влияния и, как следствие, наличие различных стадий протекания конфликта - от психологической несовместимости сосуществования сторон и мирного противостояния до вооруженного столкновения - и обратно.

Этноконфликты в рамках единого государства часто развиваются в результате давления, искажения одной стороной истории, культуры, ментальности другой. Тактика захвата и удержания обороняющейся стороны  в неестественном  для нее состоянии, чаще всего сопряженная с физическим и психологическим насилием, перманентно применяемая на протяжении веков, т.е. в ситуации постоянных вызовов, приводит к изменениям социальных установок всего общества и личности в отдельности.  Формируется этнокультурное единство мнения в отношении к установкам и  претензиям, идущим извне. Этнос переживает чувство постоянной ущемленности или ожидание угрозы ущемления со стороны противника, в результате чего складывается новая социокультурная модель  его существования в условиях сохранения конфликта. Данная модель представляет собой  совокупность ориентаций (политических, экономических, культурных и пр.) личности и общества в целом, поддерживаемых  элитарной его частью в виде регулярной практики. «Практики формируют соответствующие социокультурные модели - ценностные и нормативные образцы взаимодействия между людьми  и институтами общества» [Григорьев 2000, 93].

Межэтнические конфликты и внешние угрозы военного порабощени  неизбежно ведут к попыткам образования государственно-институциональной структуры титульным этносом, к слиянию политической, культурной и мифологической составляющей национальной идентичности. Реализация этой установки становится единственным средством самосохранения и дальнейшего развития этноса. Стечение благоприятных внешнеполитических обстоятельств с внутренними условиями социально-политического развития Абхазии привели к официальному признанию абхазской государственности в августе 2008 г. Известно, что история национально-освободительной борьбы абхазского народа за самосохранение, уходящей вглубь веков, включает в себя  периоды складывания и функционирования различных форм государственности - Абхазское царство, Абхазское владетельное княжество, договорная союзная республика Абхазия, Республика Абхазия.

В условиях новых политических реалий - признания государственности Абхазии Россией - в системе ценностей доминирующими становятся ценности социализирующие и интегрирующие. Действия субъектов политической власти направляются на высокую степень консолидации с этносом, формируя единое общественное сознание, посредством СМИ и организации традиционных форм объединения (митингов, сходов, шествий и пр.). Среди социализационных  ценностей главное - понимание значимости мира как  основы развития общества и самореализации личности. Следует заметить, что любые попытки западных стран в навязывании определенных моделей политической несвободы для абхазского этноса приводят к выстраиванию им защитных барьеров, как внутренних, так и внешних, которые направлены на сохранение статус-кво для решения временем выдержанных целей и задач - строительства независимого свободного демократического государства. Ценностные отношения формируются в процессе творческой деятельности интеллектуальной элиты народа и реализуются через практическую деятельность общества. Интеллигенция Абхазии, несмотря на репрессивные меры во времена культа личности Сталина, впитала в себя дух народа, прочувствовала на себе весь негативный опыт дискриминации, насаждения чуждой ментальности, вплоть до запрета пользоваться родным языком, пронесла  через время веру  в единство с народом и уверенность в его жертвенности и непоколебимость в стремлении к свободе. Как известно, на фоне либерализации общественно-политической жизни и «парада суверенитетов» союзных республик в Советском Союзе положение автономий стало шатким. В Украине, Грузии и других республиках лидерами неформальных объединений стали раздаваться национал-реваншистские лозунги по упразднению автономий, входивших в их состав. В этих условиях представителями абхазской интеллигенции и общественности была создана организация, призванная защитить интересы абхазского народа - «Аидгылара» («Единение») - Народный Форум Абхазии (НФА). Первый съезд этой организации состоялся 13 декабря 1988 г. Эта организация стала индикатором последующих событий в борьбе за права и свободы абхазского этноса и других этнических меньшинств. Движущей силой претворения национальной идеологии стала наиболее активная часть общества - молодежь. Впитавшая в себя дух борьбы, пронеся его в боях за Отчизну в войне 1992-1993 гг., эта молодежь стала той общественно-политической силой, которая стала возрождать в 90-х годах уже свободную республику.

В условиях межэтнического конфликта социализация личности проходит в рамках наибольшего акцентирования этнической идентичности, в особенности в ситуации конфликтного накала. При этом социальная роль поколения, пережившего период острой вооруженной борьбы, высока. «Люди одного поколения участвуют в одних и тех же событиях, испытывают на себе их влияние. Разумеется, и отношение к этим явлениям и событиям, и влияние последних на различные группы поколения разные, тем не менее, все поколение в целом несет на себе печать исторических событий, в которых они принимали непосредственное участие» [Гаврилюк, Трикоз 2002, 97]. Это поколение создает новые ценностные ориентации и социальные установки у формирующейся личности, сопряженные с конечной целью - обретением свободы. Идея независимости становится идеологией всего общества и на ее достижение направляются все материальные и духовные силы этноса. Поэтому проблема выбора становится главной в процессе социализации личности, вступающей в мир взрослых людей.

В условиях наличия межэтнического, а в настоящее время и межгосударственного конфликта между Абхазией и Грузией,  в сознании молодых людей любые политические действия анализируются с точки зрения их итогов в случае военной ситуации и без нее. Такая дифференциация отношения к новациям объясняется  рядом причин: а) исторически сложившимся мнением, что отчизна как лакомый кусок нужна «чужим»; б) пониманием необходимости готовности к отражению возможной агрессии; в) осознанием того, что без собственного активного участия в государственном и культурном строительстве у этноса  нет перспективы; в)  уверенностью в мирном развитии будущего своего народа. Во главе угла этих социальных установок лежит идея сохранения независимости, которая поддерживает единство  народа, внося в его жизнь витальный смысл. Для абхазов как государствообразующего коренного этноса ценностно-установочная система, направленная на понимание того, что «теряя Родину - теряешь все», воспринимается как ядро менталитета каждого и общества в целом.

«При  анализе динамики ценностных ориентаций молодежи необходимо учитывать действие двух механизмов - преемственности и изменчивости» [Гаврилюк, Трикоз 2002, 98]. В условиях межэтнического конфликта преемственность политических идей и задач во многом  обусловливается не только самой исторической ситуацией, но и ментальностью, так как  процесс формирования личности и складывание исторической общественной памяти носит этнокультурное содержание.

Обычно понятие «менталитет» толкуется как «образ мышления, общая духовная настроенность человека, группы» [ФЭС 1998, 263], «склад ума, способ мировосприятия, интеллектуальный мир человека [Словарь иностранных слов 2001, 312], умонастроение. Ментальность заимствовать и подделать нельзя, «можно лишь «впитать» с языком, который вмещает в себя мировоззрение и коды данной культуры» [Геллер 1996, 387]. Родина, народ, дух народа ... - понятия, неразрывно связанные  друг с другом. Проявления этих связей, сущностных, то есть ментальных, отношений, порожденные этими понятиями, у абхазского этноса  представлены в «апсуара», сугубо этническом - абхазском - образе мышления и стереотипов поведения.

Ментальность этноса оттачивается временем, из нее выбывают ее неустойчивые архаичные формы, которые заменяются привнесенными эпохой и внешними влияниями элементами. Чаще всего это происходит тогда, когда этнос изнутри разобщается под действием «раздражителей». Такими «раздражителями» являются критические ситуации, переходные периоды в развитии этноса, реакции  на войну и на другие внешние факторы-вызовы.

Ментальность - это «манера чувствовать и думать, присущая людям данной социальной системы в данный период их истории» [Гуревич 1984, 37]. Ментальность складывается из этих «манер чувствовать и думать» на протяжении всей истории этноса, и потому значительная часть ее умственной и поведенческой культуры стала генетически закрепляться и выражаться в устоявшихся представлениях, образе мысли и поведенческих стереотипах. В «апсуара» этот процесс отразился в истории, языке, традициях, нравах, обычаях, психологических и прочих характеристиках этноса. В период этноконфликтов сталкиваются центральные идеи разных ментальностей: идея собственности, уверенность в то, что «эта земля исторически моя», со стороны абхазов, и такая же идея, основанная на фальсификации истории с правом полного господства («нас больше») с грузинской стороны. Эти две сущности  порождают  ту психологическую несовместимость существования, которая, на первый взгляд, мало заметна.

С накоплением исторического опыта отражения вызовов возрастает отчужденность между конфликтующими сторонами. В сознании личности-носителя исторической памяти и культуры создается четкая дифференциация людей на «своих» и «чужих». Взрослые и дети в этом вопросе проявляют большее единодушие. Важным фактором социализации личности в условиях этноконфликта является требование к себе и другим на занятие активной жизненной позиции в условиях низкого уровня доходов населения и ускорение темпов адаптации к меняющимся ситуациям. Образцами подражания для молодого поколения становятся деловые люди, чиновники, сделавшие карьеру, - с одной стороны, и воины- борцы, готовые в любой момент встать на защиту Родины. Человек определяет свое место в конфликте и выстраивает возможные варианты собственного поведения. В его сознании закрепляется за стороной агрессора образ врага и создателя конфликтной ситуации. Как отмечают конфликтологи, под образом конфликтной ситуации понимается субъективная картина данной ситуации, складывающаяся в психике каждого участника. Когда наступает угроза существования этноса, преобладает адекватное восприятие уже знакомого образа конфликтной ситуации. На личностно-психологическом уровне  субъект, отражающий агрессию, дает социально одобряемые мотивации поведения: борьба в защиту Отечества, за историческую справедливость, за сохранение этноидентичности  и пр. Грузино-абхазское вооруженное противостояние 1992-1993 гг. для абхазского народа вылилось в Отечественную войну, так как абхазы как этнос осознавали всю критичность существования: «быть» или «не быть» на этнической карте мира. По масштабу эта война была всенародной, по характеру - освободительной.

Позиция становящейся личности в условиях текущего конфликта без вооруженного противостояния, но при осознании возможности  столкновения, рассматривается в русле понимания того, что «мы правы, потому что нас веками ущемляли и унижали», «мы живем на собственно исторической земле», «на нас первыми напали». «Я» становится частью «Мы». «Я» ведет себя тождественно «Мы».

Молодое поколение в условиях этноконфликта становится носителем определенных личностных качеств: а) восприятие самого себя как защитника Отечества, ведущее к формированию гиперсамоценности; б) полное игнорирование определенных положительных свойств и черт, позитивных шагов противной стороны, ведущее  к ее недооценке, формированию образа врага, к негативным ожиданиям, выражению недоверия к нему. Эти качества порождаются: а) нахождением личности в состоянии постоянного стресса, даже на уровне подсознательного в период мирной фазы сохранения конфликтной ситуации, что формирует, в свою очередь, психологическую устойчивость к ней; б) частыми проявлениями негативных эмоций среди окружающих и СМИ (военные воспоминания, отдельные эпизоды картин зверств и пр.); в)  сложившимся стереотипом невозможности ожидания от противной стороны покаяния в содеянном, признания просчетов, ошибок  и пр.

Жизненный стиль в процессе социализации личности в этноконфликтной ситуации диктуется стремлением соответствовать образцам героев дня. Однако в этой реальности личность все больше замыкается в проблемах разрешения конфликта («что произойдет завтра»), сфера выбора сужается (если не считать тех, кто пытается реализовать себя  вне конфликтной среды). Главный, единственный стиль жизни - самоутверждение выживанием. В условиях постконфликтной ситуации в течение некоторого времени личность оказывается  все еще в ожидании новых вызовов, так как из-за длительности течения конфликта сознание сформировало в ней психологическую зависимость  от идеи возможной агрессии. Этот новый этап жизненного стиля можно назвать этапом с оглядкой назад. Постепенно личность освобождается  от навязанной ей идеи-угрозы и выстраивает свои планы на будущее. Попытки идентификации с той или иной профессией осуществляются у молодежи не столько внутренним, сколько внешним выбором, социально обусловленным велением старших («хочу, чтобы дитя обеспечивало себя, не чувствовало нужды ни в чем», «надо материально твердо стоять на ногах»). Испытание недостатка в еде, одежде, крове или угрозы его лишения в критических ситуациях рождает жажду накопительства, ощущение недостаточности средств существования, даже если они имеются, что ведет к деморализации личности, утверждение жизненного принципа: дозволено всё то, на что общество не реагирует. Новые схемы жизни идут вразрез с ментальными ценностями, противостоят им («стыдно, так не поступали наши предки» и пр.). Эти негативные последствия жизненного стиля, порожденные этноконфликтной ситуацией, можно преодолеть в условиях сохранения внутреннего ценностного потенциала у большинства его носителей, традиционной самодостаточности, исторически присущей абхазскому этносу.

Таким образом, базовыми ценностными ориентирами социализации личности в условиях этноконфликта становятся: а) уверенность в объективности, справедливости борьбы; б) высокая степень ответственности перед обществом (родителями, памятью предков), вовлеченность или ожидание вступления в активную фазу общественной жизни; в) осознание необходимости подготовки к взрослой жизни, гражданским обязанностям, к самореализации; г) личностное развитие в рамках традиционных и инновационных культурных форм; д) восстановление энергетических затрат (здоровье нации в перспективе); е) активное включение в процесс строительства молодого государства.

Отдельная личность, «Я», сливаясь с «Мы», действует по общим критериям и при этом находит собственную нишу в обществе для реализации своих прав и обязанностей. Личность приобретает социальный и психологический опыт жизнедеятельности в различных моментах текущего этноконфликта, улучшая качество индивидуальной деятельности («быть лучше, чем враг», «жить лучше, чем он» и пр.) и формируя активную жизненную позицию во взаимодействии с окружающими. Безусловно, течение конфликта сказывается на настроении личности. В особенности в момент эскалации конфликта растет озлобленность, всплеск неконтролируемых негативных действий и пр. В этом смысле конфликт деструктивен. В психофизиологическом отношении подобная ситуация разрушительно влияет на состояние организма в целом, что ведет к повышенному уровню заболеваемости и, соответственно, к снижению его иммунитета.

На наш взгляд, социализацию личности в условиях этноконфликта необходимо рассматривать в единстве социального и психологического факторов. Следует заметить, что современные политики, вовлеченные в процессы регулирования существующих этноконфликтов, выдвигая те или иные модели, в меньшей степени, а то и вовсе не учитывают психологически составляющее во взаимоотношениях конфликтующих сторон. Учет этнопсихологической несовместимости сосуществования сторон из-за поляризации установок, идей, вариантов разрешения конфликта и т.п. - важнейший фактор регулирования конфликта, так как он выражен на массовом, народном уровне.

Этноконфликты должны разрешаться только мирным путем, прежде всего из-за того, что в них вовлечены целые народы. Вооруженное разрешение конфликта - это уничтожение или порабощение одного народа другим, что вводит конфликтующие стороны и их посредников в тупиковую ситуацию.

Этноконфликтов в современном мире немало и  их разрешение должно быть основано на учете естественноисторических потребностей этносов и психологических  установок, сложившихся в процессе взаимодействия и столкновений конфликтующих сторон. Только такое отношение к проблеме урегулирования этноконфликтов может привести к поэтапному, постепенному разрешению десятилетиями, а то и веками затянувшихся конфликтов.

Примечания

Анцупов А.Я., Шипилов А.И. Конфликтология. М., 1999.

Гаврилюк В.В., Трикоз Н.А. Динамика ценностных ориентаций в период социальной трансформации //  Журнал «Социс». 2002. № 1.

Геллер Л. Старая болезнь культуры: русофилия (Заметки по поводу словаря русского  менталитета)//Новое литературное обозрение.1996. № 21.

Григорьев С.И. Теоретические основы изучения жизненных сил национальных общностей //  Журнал «Социс». 2000. № 2.

Гуревич П. С. Философия культуры. М., 1994.

Здравомыслов А.Г. Социология конфликта. М. 1995.

Словарь иностранных слов.- Ростов-на-Дону. 2001.

ФЭС - Философский  энциклопедический словарь. М., 1998.

(Опубликовано: Вопросы философии, № 1, 2010.)

__________________________________________________

Традиции религиозного синкретизма и распространение христианства в Абхазии / Б: / Абхазская интернет-библиотека /

Об авторах

Бройдо Анна Ильинична (р. 1964)

Автобиография Родилась в Москве в 1964 году, в семье художников. В 1984 году, закончив московское Театральное художественно-техническое училище, получила специальность театрального художника по костюмам. Неудачное распределение отбило тягу к интересной профессии. Передыху ради поступила секретарем в МГТУ им. Баумана, там увлеклась студенческими строительными отрядами, где комиссарила. Эту оптимистическую трагедию приметили, выдвинули сначала в комиссары факультета, потом в освобожденные комсомольские богини - на два года, за которые не стыдно. Параллельно училась в МГЮА по специальности «государственное управление». В результате конфликта с коллегами, решившими использовать комсомольскую кассу в качестве личного стартового капитала, в 1989 году пришлось покинуть и должность, и организацию. Товарищи по борьбе из многотиражки «Бауманец» предложили свободную ставку в качестве политического убежища. К тому времени литературный багаж ограничивался стопкой лирических стихов и заметками о «строяках», однако втянулась на целые двадцать лет - тем более, что с наступившей перестройкой и гласностью работа журналиста приобрела некий смысл. Получение диплома юриста совпало с осознанием профессионального роста журналиста. Перешла редактором в информационное агентство ИМА-пресс, с которым не могу расстаться, несмотря на загулы с другими изданиями и неоднократные попытки ухода – видимо, это любовь. С весны 1991 года отряжена агентством в парламентские обозреватели – освещала в нем и не только деятельность Верховного Совета РСФСР, Государственной Думы и Совета Федерации РФ. В августе 1992 года, отдыхая на море, случайно попала в самый центр событий начавшейся грузино-абхазской войны. Поэтому в течение 1993 года параллельно работала в зоне боевых действий военным корреспондентом. Было стыдно за политику руководителей России и соратников-демократов, поэтому военные корреспонденции принципиально печатала в изданиях только демократического толка - «Московских новостях», «Новой газете», «Литературной газете», «Медицинской газете» и др.

В сентябре 1993, будучи в отпуске, случайно угодила к началу последнего наступления абхазов. Так сложилось, что пригодились небольшие медицинские навыки, поэтому в освобожденный Сухум вошла в составе медико-санитарного батальона. В июле 1994 года вышло первое издание документальной повести «Дорога, ведущая к Храму, обстреливается ежедневно» (второе издание – в 2007). Работала у первого Президента тогда еще непризнанной Республики Абхазия - В.Г. Ардзинба - консультантом по работе со СМИ. Продолжая активно работать в российских и зарубежных СМИ, параллельно осваивала профессию эксперта-кавказоведа. Году к 2005 назрела очередная смена профессии – пережитый опыт потребовал осмысления и знаний. Окончила аспирантуру Карачаево-Черкесского Государственного Университета по специальности «Этнология». В сентябре 2008 вышла монография "Проявления этнопсихологических особенностей абхазов в ходе Отечественной войны народа Абхазии 1992-1993 годов". 3 октября 2008 года защитила в Кабардино-Балкарском Государственного Университета кандидатскую диссертацию с аналогичным названием. Занимаюсь научной и экспертной работой.

В 1994 году по списку медсанбата награждена медалью Республики Абхазия «За отвагу». 1995 год - лауреат премии Союза журналистов Абхазии «За мужество и профессионализм». (Источник текста и фото: http://www.hrono.info/avtory/hronos/broydo.php .)

Барцыц Руслан Михайлович Директор Пицундского государственного историко-архитектурного

заповедника «Великий Питиунт» (Республика Абхазия), археолог, кандидат исторических наук.

Дохристианская религия алан / А: / Абхазская интернет-библиотека /

Василий Абаев

Дохристианская религия алан

В пятом столбце знаменитой Бехистунской надписи повествуется о походе Дария I против эламитов и саков (массагетов). Рассказ по композиции и стилю следует обычному трафарету аналогичных победных реляций, которыми заполнены предыдущие столбцы надписи.

Но он заключает и один знаменательный новый элемент: Дарий считает нужным сообщить, что его враги (саки, эламиты) были неверными (arika-), не чтили Аурамазду, тогда как он, Дарий, чтил Аурамазду. Только тем, кто чтит Аурамазду, Дарий сулит благоденствие в этом и загробном мире. Это добавление, конечно, не случайно. Пятый столбец приписан к Бехистунской надписи позднее основного текста. Вышеупомянутое добавление в пятом столбце говорит о том, что к этому времени Дарий I, очевидно не без влияния жрецов-магов, стал проводить жесткую религиозную политику насаждения маздеизма [1] как государственной религии. Эту политику энергично продолжал его сын Ксеркс. Об этом ясно говорит его «антидэвовская» надпись. По своему тону религиозной нетерпимости антидэвовская надпись Ксеркса явно перекликается с пятым столбцом Бехистунской надписи. Оба текста почти в идентичных выражениях обещают блаженство только тем, кто чтит Аурамазду.

Но древние культы пустили слишком глубокие корни в народе и подавить их Ахеменидам не удалось, хотя они и добились, по-видимому, формального признания культа Аурамазды на всей подвластной им территории. Об этом говорит, между прочим, широкое распространение имени «Аурамазда» в восточноиранских языках в значении «солнце»: сакское urmaysda, йидга ormōzd, мунджанское огmōzd, ишкашимское remŭzd, сангличи ormōzd, зебаки ormōzd [2].

Обращает на себя внимание одно обстоятельство. Хотя зороастризм возник с несомненностью в Восточном Иране, в области Хорезма, Согдианы, Маргианы, Бактрии, мы не имеем после Авесты никаких памятников зороастризма из этих областей, до нас не дошло ни одного сколько-нибудь значительного зороастрийского текста на восточноиранских наречиях. Зато на этих наречиях имеется достаточное количество буддийских, манихейских и христианских текстов. Вместе с тем на западноиранских наречиях до нас дошла обширная зороастрийская литература. Создается впечатление, что зороастрийская традиция в областях своего зарождения быстро оборвалась после завершения Авесты и целиком переместилась в Западный Иран. Чем это объяснить?

Зороастризм возник как религия мирных скотоводов-пастухов Восточного Ирана. Но когда он был возведен в государственную религию Ахеменидов и в этом качестве вернулся к восточным иранцам на острие меча персидского солдата, они от него отшатнулись. Маздеизм проделал тот же путь, что христианство: от религии бедных к государственной религии. Свободолюбивые народы Восточного Ирана, ненавидевшие персидский абсолютизм, стали с неприязнью относиться и к насильственно насаждаемой им религии. Цитаделью маздеизма стала Персия, сперва ахеменидская, позднее сасанидская.

Но была одна группа иранских племен, которая с начала и до конца оставалась чужда зороастризму — маздеизму. Мы имеем в виду скифские (массагетские, сакские) племена. Для них был одинаково неприемлем и ранний зороастризм, проповедовавший мирное оседлое скотоводство и острием своим направленный против их кочевого, полуразбойничьего уклада жизни [3], и государственный маздеизм персидской державы, против экспансии которой они ожесточенно боролись еще со времен Кира. Дошедшие до нас сведения о религии скифов, массагетов, алан не заключают даже намека на что-либо зороастрийское. Имена скифских богов, сохраненные Геродотом, не имеют ничего общего с названиями зороастрийских божеств. Зороастрийские элементы в сакском языке (см. выше) были восприняты, надо полагать, не на первоначальной родине саков, а уже после продвижения части их в Хотан.

Одним из массагетских племен были, по свидетельству Диона Кассия и Аммиана Марцеллина, аланы, предки нынешних осетин. В начале нашей эры они продвинулись из Средней Азии на Северный Кавказ. Здесь они под византийским и грузинским влиянием приняли в X в. христианство.

Какова была их религия до перехода в христианство? Этот вопрос представляет значительный интерес для суждения о религии скифско-сарматских племен и отчасти о дозороастрийской религии древних иранцев вообще.

Исторические сведения о религиозных верованиях алан очень скудны, и мы намерены опираться не на них, а на данные языка, мифологии и религиозных представлений современных осетин. Учитывая, как много древнеиранского сохранил осетинский язык, мы вправе ожидать заметных пережитков древнеиранского состояния также в религиозной сфере. Разумеется, не может быть речи о восстановлении всей картины древнеаланской религии. Десять веков христианства не могли пройти бесследно. На старые верования наложился мощный слой христианской терминологии и обрядности. Неизбежно приходится считаться с тем, что под действием христианской пропаганды старые чтимые божества низводились на степень демонов, злых духов, чудовищ и пр. Задача восстановления дохристианской религии алан подобна чтению палимпсеста: под новым текстом лишь с трудом там и сям распознаются отдельные, зачастую искаженные черты древнего. Я не помышляю о реконструкции дохристианских верований алан как цельной системы. Речь идет лишь об отдельных фрагментах. Но и этих фрагментов достаточно, чтобы убедиться, что в религиозных понятиях осетин сохранилось кое-что древнеиранское и даже древнеиндоевропейское и ничего зороастрийского.

Начну с рассмотрения некоторых религиозных терминов, которые можно с уверенностью считать унаследованными от древнеиранского.

«Боги» и «силы»

Когда осетину нужно назвать весь сонм небожителей, он употребляет либо слово dzwar (множ. ч. dzwœrtte), либо zœd и dawœg, дигорск. диалект izœd и idawœg (множ. ч. izœdtœ, idawgutœ), причем последние термины особенно охотно употребляются в паре: izœdtœ œmœ idawgutœ ‘зэды и дауаги' Dzwar идет из грузинского džvari 'крест' и связано с христианством. Izœd и idawœg можно с уверенностью возводить к древнеиранскому и рассматривать как наследие дохристианской религии алан. Izœd возводится к древнеиранскому yazata- 'божество', a idawœg- к vi-tāvaka- и означает буквально 'сила, носитель силы' от древнеиранского tav- 'быть сильным'. Стало быть, парное сочетание izœdtœ œmœ idawgutœ означает буквально 'боги и силы'.

Представление о «силах» как особых божественных сущностях рядом с богами коренится в древних иранских и арийских народных верованиях [4]. Арабский автор ал-Шахрастани, излагая учение иранского религиозного и социального реформатора Маздака (VI в. н.э.), сообщает, что, согласно этому учению, богу сопутствуют «силы» (quvvat), которые ведают отдельными отраслями миропорядка. Трудно думать, что эти представления выдуманы Маздаком. Они почерпнуты скорее из народных иранских верований.

Здесь следует также искать источники иудейско-христианских представлений о «силах» как одном из главных ангельских чинов. В иудейской традиции учение о иерархии ангелов и о «силах», занимающих в этой иерархии одно из самых высоких мест, появляется только после вавилонского пленения и справедливо считается, что оно воспринято евреями в изгнании, всего вероятнее из иранского религиозного фонда.

Осет. Wœjug - древнеиран. Vауu

Сохранились ли в осетинском имена отдельных иранских богов? Как и следовало ожидать, в нем не удалось обнаружить никаких следов верховного зороастрийского божества Ахура Мазды. Зато сохранилось имя дозоро-астрийского бога Vayu, культ которого восходит к глубокой древности, к эпохе арийской (индоиранской) и даже индоевропейской общности. Первоначально бог ветра, он со временем приобретал разнообразные функции, в том числе бога смерти, выступая то как благое, то как злое, разрушительное божество. Осетинское wœjug 'великан' безупречно отвечает иранскому * Vayuka- [5].

В осетинских демонологических верованиях, в сказках, в эпосе ваюг - весьма популярная фигура. Это существа огромного роста и силы, обычно враждебные человеку.

В заимствованных из Грузии сказках и «Даредзановских» сказаниях, осетинское wœjug неизменно отвечает грузинскому devi 'великан', что в свою очередь восходит к персидскому dēv, древнеиpaнскому daiva- ‘демон’ [6].

В эсхатологическом тексте “Bœxfœldisyn” («Посвящение коня покойнику») ваюг фигурирует как привратник загробного мира [7]. Здесь прямое соответствие с теми авестийскими текстами, где Vayu- выступает в качестве бога смерти.

Вряд ли можно сомневаться, что культ Vayu- существовал у скифов. В числе скифских богов, перечисляемых Геродотом, фигурирует Oίτóσνρos. В маюскульном написании «Г» и «Т» легко смешивались (на этом смешении основана двоякая передача имени скифской богини 'Аριμπασα и 'Аργιμπασα), Исправляя Oίτóσνρos на Oίγóσνρos, мы получаем закономерную скифскую форму древнеиранского * Vayuka-sura 'Могучий Vayu'.

Если бы славянский язык сохранил имя бога Vayu, оно звучало бы * Въй, а в украинском закономерно — Вiй. Такое существо с функциями бога смерти действительно фигурирует в. одноименной повести Н. В. Гоголя, о которой сам автор говорит: «Вся эта повесть есть народное предание. Я не хотел ни в чем изменить его и рассказываю почти в такой же простоте, как слышал» [9].

Скифо-осетинcкий Vayu и украинский Вiй в функции бога смерти - любопытная скифо-украинская мифологическая изоглосса.

Осет. Wœrgon — лат. c Volcānus

Видное место в осетинской мифологии и нартовском эпосе занимает бог кузнечного дела Kurdalægon.

Форма Kurdalægon представляет упрощение более полной, тоже засвидетельствованной формы Kurd-Alæ-Wærgon, что значит 'Кузнец-Аланcкий-Варгон'.

Имя Wærgon я сопоставил в свое время с латинским Volcānus [10]. Латинисты встретили мою этимологию молчанием. Это молчание пока не нарушено. Но я могу спокойно выжидать. Недавно проф. Дюмезиль вновь обратил внимание на то, что имеющиеся опыты разъяснения латинского Volcānus совершенно неудовлетворительны [11]. Этрусское Velχan само заимствовано из латинского, а критский Fελχανόξ типологически не имеет ничего общего с Вулканом и к тому же сам по происхождению еще более темен.

Если под этимологией понимать выяснение происхождения слова, то мы имеем пока только одну этимологию латинского Volcānus, именно ту, которую я предложил. С звуковой стороны соответствие Wœrgon // Volcānus настолько безупречно, что могло бы служить школьным примером математической точности звуковых законов. Семантическая сторона также не оставляет желать ничего лучшего. Особый интерес заключен в том, что вскрывается тотемическая подпочва некоторых индоевропейских верований. Дело в том, что Wœrgon и Volcānus являются производными от индоевропейского *vlko- волк. Видимо, и у алан, и у римлян культ бога огня и кузнечного дела был преемственно связан с тотемическим культом волка. Такая интерпретация находится в полном согласии с реалиями. Известно, что эмблемой Рима служила волчица, кормящая близнецов Ромула и Рема. А в осетинском родоначальник нартов, отец близнецов Хсара и Хсартага, зовется Wœrxœg. что значит этимологически 'волк'.

Если в связи с гоголевским Вием мы говорили о скифо-украинской изоглоссе, то Wœrgon // Volcānus - хорошая скифо-латинская изоглосса.

Культ семи богов

Сообщаемые Геродотом в IV книге «Истории» сведения о скифских богах давно привлекли к себе внимание и многократно комментировались. Но никто, насколько я знаю, не уделил внимания числу скифских богов. А число это знаменательное — семь (если не считать Тагимасада-Посейдона, которого почитают только царские скифы): Табити, Папай, Апи, Ойтосир, Артимпаса, «Геракл», «Арей». При этом Геродот подчеркивает, что скифы чтут только этих богов. Случайна ли цифра семь? По-видимому, не случайна. Анонимный автор Перипла Понта Эвксинского (V в. н. э.) сообщает, что город Феодосия в Крыму «называется на аланском или таврском языке 'Aρδάβδα, что значит “семибожный (έπτάυεος)”». Вопреки высказывавшимся сомнениям нет никаких оснований усматривать какую-либо неточность в свидетельстве анонима как в передаче аланского названия Феодосии, так и в толковании этого названия. Несомненно, у алан существовал культ «семи богов» и занимал важное место в их религии. Этот же культ засвидетельствован у потомков алан, осетин. Святилище Avd dzwary 'Семь богов' близ селения Галиат отмечено еще Вс. Миллером [12]. Таким образом, культ семи богов с удивительным постоянством прослеживается на протяжении огромного периода — от геродотовских скифов через алан до современных осетин.

Вместе с тем следует подчеркнуть, что семь скифских богов по их именам и функциям отличны от семи «амшаспандов» зороастризма (Ahura Mazdā, Vohu Manah, Aša-vahišta и пр.). Семибожный пантеон был древним обшеарийским трафаретом, который независимо был унаследован и скифами, и зороастризмом. (Ср. ведийские Aditya) [13]. Сохраняя семибожную схему, каждый индоиранский народ заполнял ее своим содержанием, соответствующим уровню его хозяйственного, социального и культурного развития.

В мифологии и эпосе осетин встречается существо ævdiw / ævdæw, также ævdiwag, то злое, демоническое, то благое. Вс. Миллер объяснял ævdiw из āp-daiva- 'водный демон'. Однако нигде в эпосе и верованиях нельзя найти даже намека, что ævdiw, 'āvdiwag связан с водной стихией. Не вернее ли видеть в ævdiw старое avd-dew- — древнеиранское * hafta-daiva- 'семь демонов', resp. богов? Тогда христианское avd-dzwary окажется не чем иным, как переводом дохристианского * avd-diwy 'семь богов’. Станет понятным и выражение в эпосе avd ævdiwy 'семь авдиу', когда в ævdiw перестало осознаваться avd, пришлось числительное повторить.

Из кого же состоял аланский семибожный пантеон? Об атом можно высказать некоторые догадки. Два источника, отделенные друг от друга промежутком в 17 столетий, согласно говорят о первенствующей роли культа солнца. Я имею в виду, с одной стороны, свидетельство Геродота (1, 216) о массагетах («Из богов чтут только солнце, которому приносят в жертву лошадей»), с другой - армянского поэта XIII в. Фрика, для которого культ солнца был характернейшим признаком алан («...алан, что солнце чтит») [14].

В этой связи стоит отметить, что, помимо обычного названия солнца χūr, осетинский сохранил его культовое наименование Xūrzœrin — буквально 'солнце золотое', а также Xūrty Xūrzœrin — 'солнце солнц’.

Огонь несомненно был предметом специального культа. Огонь в обычной речи зовется art. Но осетинский язык сохранил и его культовое наименование Ært-xūron 'Огонь-солнцевич'. Огонь в культе назывался сыном солнца, как в Авесте он зовется рuυrō Ahurahe Mazdā. Название Æūrtxūron применялось также к особому пирогу, изготовленному в честь бога огня.

По аналогии со скифами, которые «выше всех прочих божеств чтут Гистию», можно думать, что и у алан важное место занимала богиня домашнего очага, которая, возможно, называлась œfsin 'хозяйка’. В христианский период ее место заняла богоматерь Mad Majrœm. которая в посвященной ей песне зовется ne'fsin 'наша хозяйка'. Звание æfsin постоянно сопутствует также прославленной нартовской героине, бессмертной Шатане.

Возможно, в число семи входили также упомянутые выше Vayu-Wæjug и Вулкан- Wærgon.

О некоторых персонажах дохристианского аланского пантеона можно судить по их христианским преемникам. Дело в том, что, как показывает изучение религиозных верований и обрядов христианских народов, христианизация никогда не была полным и крутым разрывом с «языческим» прошлым. Она была скорее процессом адаптации новых понятий и имен к старому содержанию. Старые боги получали новые, христианские наименования, но их природа и связанные с ними культовые празднества и обряды долго еще оставались прежними и явственно просвечивали сквозь христианскую оболочку.

Можно предположить, что популярнейший у осетин христианский «святой» Wasgergi 'св. Георгий’, всадник на белом коне и в белой бурке, которого женщины не имели права называть по имени и называли lægty dzwar 'бог мужчин', унаследовал черты того аланского бога войны, которому аланы поклонялись в образе меча (Аммиан Марцеллин. 31, 2, 23). О богоматери (Mad Majræm) как преемнице богини домашнего очага (а также плодородия?), я говорил выше. Wacilla - св. Илья, повелитель гроз и патрон урожая, явно унаследовал черты бога громовника. Fælværa - Флор и Лавр, патрон скота, Tutyr - св. Федор Тирон, патрон волков, позволяют предполагать, что в дохристианской религии алан были соответствующие божества. А когда апостол Петр под названием Don-Bettyr, 'водный Петр,' выступает как владыка водной стихии, вряд ли можно сомневаться, что он только воспринял черты древнего водного божества.

Ard, farn, wac

Осетинский язык унаследовал от древнеиранского три важных понятия, которые можно назвать если не религиозными в точном смысле, то во всяком случае полурелигиозными: ard (rla-), farn (hvarnah-, др. -перс, farnah-), wac (vāč-, vāčah-). Некоторыми сторонами своего употребления они соприкасается с бытовой сферой, другими - с религиозной.

Ard — в современном бытовом употреблении значит клятва. Но, как видно из аланского названия Феодосии Ардавда '(город) семи богов' в одном из аланских наречий это слово означало божество или нечто близкое.

Семантическим ядром арийского rtа- является, по Людерсу (Varuna, 195), понятие правды, истины. Но гtа было чем-то большим, чем наше понятие правды. Оно глубоко коренилось в религиозном мировоззрении древних арийцев. Об этом красноречиво говорит употребление ведийского rtа, авест. аča- и древнеперсидские собственные имена Артаксеркс, Артаферн, Артабан и др.

Это религиозное (магическое?) значение выступает в таких осетинских выражениях, как xucawy ard 'ард бога', zæxxy ard 'ард земли', adæmy ard 'ард народа', ard dæ bajjafæd 'да постигнет тебя ард' и др.

Farn- можно перевести приблизительно 'благодать, благоденствие'. Но и здесь речь идет о чем-то неизмеримо большем, чем бытовое значение этих слов. В фольклоре часто встречается такая формула заклинания: de zæd, dæ farny stæn 'заклинаю тебя твоим зэдом, твоим фарном'. Поскольку zæd восходит к yazata- и означает 'божество', из приведенной формулы можно сделать два вывода:

1) farn по своему значению был близок к zæd, стало быть, был таким же религиозным понятием;

2) по аланским воззрениям, каждый человек имел свой zæd, т. е. свое божество и свой farn. Обычно также выражение adæmy farn 'фарн народа', которое можно сравнить с выражением qæewy zæd 'божество аула' [15].

Wac в обычном употреблении можно перевести 'слово, известие'. Но, подобно тому, как в Авесте vāč входит в состав двух женских имен: ∂r∂navāč - и Savanhavāč -(сестры Йимы, жены Трайтауны), так в нартовском эпосе две героини зовутся: Waciroxs 'свет Уаца' и Wadzæftawæ-'умножающая Уац'. Здесь семантика wac явно связана с религиозно-магическими представлениями. Эти представления еще ярче выступают в названии чудесной нартовской чаши Wacamongæ (букв. Уац-указательница). Эта чаша обладала способностью распознавать героев.

Для того, чтобы судить, какое важное место занимал wac в дохристианских верованиях алан, еще существеннее следующее обстоятельство. Главнейшие персонажи христианизированного осетинского пантеона снабжены эпитетом wac (was): Was-Gergi 'св. Георгий', Wac-Illa 'св. Илья', Wac-Nikkola 'св. Николай', Was-Totur 'св. Федор'. Здесь wac может означать только 'божество, божественный, святой'. И. Гершевич, привлекая некоторые среднеиранские факты, дает для wас в приведенных сочетаниях значение 'дух' (spirit), что также приемлемо [16] (Ср. также выражение wacæ roxs 'божественный свет' [17 ].

Из этих примеров, которые можно было бы умножить, видно, как глубоко коренилась семантика wac в дохристианских религиозных верованиях алан. Но это было не какое-то аланское новшество, а древнее иранское наследие. «Das Wort ist in Iran eine schaffende und wirksame Macht, eine metaphysische oder richtiger magische Polenz» [18].

Кавказский субстрат

Известно, что в языке и фольклоре осетин оставил заметный след кавказский субстрат. Религиозные воззрения их также не остались чужды кавказскому влиянию. В этнографической литературе по Кавказу имеется много указаний о большой близости осетинских культов, обрядов, празднеств к соответствующим верованиям и обрядам кавказских, в особенности, западнокавказских народов: черкесов, абазин, абхазов, сванов, мегрелов, а также горногрузинских племен: рачинцев, мохевцев, мтиульцев, пшавов, хевсур. Эта близость бывает не только типологической, но и материальной, т. е. совпадают имена божеств, обрядов, праздников.

По многим архаическим чертам религиозные верования осетин представляют первостепенный интерес для восстановления древнейшего религиозного состояния кавказских народов [19].

Поскольку осетино-кавказские схождения в верованиях и обрядах не раз отмечались, не буду на них останавливаться. Напомню только некоторые более яркие факты.

Культ охотничьего божества. Этот культ чужд иранскому миру, но он занимал видное место в верованиях западнокавказских народов и осетин. Название бoгa охоты Æfsati примыкает к балкарскому Apsat∂, сванскому Ар’sаt’ [20].

У абхазов соответствующее божество зовется Ažwejpša, у черкесов Меz∂tx, у мегрелов Mesepi. Хотя названия разные, но все это – родные братья. Представление об этом божестве – патроне зверей, которому молится каждый охотник, отправляясь на охоту, обряды, связанные с его культом, посвященные ему гимны – все это весьма близко у всех перечисленных народов.

Обряды при поражении молнией. Хотя культ грозного божества имел широкое распространение, в том числе и у арийских народов, обряды, исполнявшиеся при поражении человека молнией, настолько близки у осетин и некоторых кавказских народов, что должны рассматриваться как специфика кавказской, а не иранской этнографии. Если человека убивала молния, ни в коем случае не разрешалось выражать скорбь, плакать и пр. Напротив, следовало всячески выражать радость, петь и танцевать. Обрядовая пляска вокруг пораженного молнией называлась coppaj (черк. čoppa, абх. čopa, балк. čoppa) и продолжалась до восьми дней [21].

Можно указать еще на ряд верований и обрядов, в которых имелась большая близость у осетин и их кавказских соседей: культ божества, насылающего оспу, культ домашнего очага и надочажной цепи, культ предков, обряды и поминки, связанные с покойником, священные рощи (роща Хетага в Куртатинском ущелье и др.), гадание по бараньей лопатке и многое другое.

Из кавказского мира идет, по-видимому, и осетинское название верховного божества xucaw. Хuсаw у осетин – типичный deus otiosus. В отличие от божеств, о которых говорилось выше, он лишен каких-либо индивидуальных черт и мало активен, действуя, как правило, не лично, а через окружающих его зэдов и дауагов.

Осет. xucaw фонетически несопоставимо с перс. xudā или согд. xutāw. В кавказских же языках (именно в картвельских и дагестанских) распознается элемент хuс в ряде религиозных терминов: лезгинское хuсаг ‘бог’, грузинское xucesi ‘священник, xucuri ‘церковный’ (о письме) и др.

Возможно, в осетинском хuсаw мы имеем контаминацию кавказского хuс с иранским *xutāw.

Вывод, к которому мы приходим из всего изложенного, таков.

Дохристианская религия алан представляла синтез двух элементов: дозороастрийского иранского (с рядом специфических черт, характерных для скифо-массагетской группы) и субстратного кавказского, который стал проникать в религию алан с момента их появления на Кавказе, т. е. с первых веков н. э.

Зороастризм не оставил в религии алан сколько-нибудь заметных следов.

Примечания

1. Маздеизмом мы называем зороастризм, прошедший через обработку магов и возведенный в ранг государственной религии.

2. Ср. также сакское śśandrāmatā ‘богиня счастья’, в которой легко распознать авестийскую богиню sp∂nta-armaiti-. Зороастризм в Парфии свидетельствуется такими собственными именами, как Ohrmazdik, Vahuman (см,: Дяконов И. М., Дьяконов М. М., Лившиц В. А., Парфянский архив из древней Нисы././ВДИ, 1953, № 4, с. 116).

3. См. Абаев В. И. Скифский быт и реформа Зороастра// «Archiv Orientalni», XXIV, № I, Praha 1956, с. 23—56.

4. См. по этому поводу: J. Gonda, Some Observations on the Relations between «Gods» and «Powers» in the Veda, a Propos of the Phrase sūnuh sahasah, ‘S-Gravenhage, 1957.

5. См. Абаев В. И. Этимологические заметки// Труды Института языкознания АН СССР, т. VI, М., 1956, с. 450—457.

6. Попытка связать осет. wœjug с согд. w’ywg ‘охотник’. (См. Gershevitch I, Word and Spirit in Ossetic,–BSOAS, vol. XVII. part 3, 1955 (BSOAS – Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London) с семантической стороны лишена всякой ценности. Нельзя упускать из виду, что осет. wœjug целиком связано с демонологическими представлениями и по значению не имеет ничего общего с бытовым словом 'охотник'.

7. Mœrdty fsœn dwœrttœ dyn iw wœjug bakœndzœn — ‘Железные врата мертвых откроет тебе ваюг’ (Коста Хетагуров. Собрание сочинений, т. I, М.-Л., 1939, с. 71).

8. Sura ‘могучий’ – обычный эпитет иранских богов (ср. авест. Ar∂dvi-sura- и пр.).

9. Абаев В. И. Образ Вия в повести Н. В. Гоголя// Русский фольклор, т. III. М.-Л., 1958, с. 303.

10. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор, т. I. М.-Л., 1949, с. 592—594.

11. Dumézil G., Quaestiunculae indo-ilalicae, 1-3,— «Revue- des études latines», 1958, XXXVI, p. 123.

12. Миллер В. Ф. Осетинские этюды, ч. 2, М., 1882, с. 259.

13. «...Die Siebenzahl ein altes theologisches Schema vertritt, das man auf verschiedene Weise auszufűllen suchte... Dieses Schema ist vermutlich uralt arisch.» (Nуberg H. S., Die Religionen des alten Iran, Leipzig, 1938, S. 282).

14. Антология армянской поэзии с древнейших времен до наших дней. М. 1940, с. 240.

15. Гатиев Б. Суеверия и предрассудки у осетин// Сборник сведений о кавказских горцах, вып. IX, отд. III. Тифлис, 1876, с. 30—31.

16. Gегsheviесh I., Op. Cit., p. 478.

17. Абаев В. Из осетинского эпоса. М.-Л., 1939, с. 57, строка 126.

18. Nуberg H. S., Op. cit., S. 9.

19. Прав Л. И. Лавров, когда он пишет: «Адыгейцы, абхазцы, осетины, хевсуры и сваны больше других кавказских народов сохраняли до недавнего времени пережитки древних верований» (см. Лавров Л. И., Доисламские верования адыгейцев и кабардинцев// Труды Института этнографии. Новая серия, т. 1959, с. 194).

20. Марр Н. Я. связывал это имя с армянским Ast’vac 'бог' и возводил к фрако-фригийскому Σαβαζιος (см. Марр Н. Я. Фрако-армянский Sabadios-aswat и сванское божество окоты // ИАН, VI серия, 1912, № 13, с. 827—830).

21. Подробнее об этом обряде см.: Абаев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка, т. I. М.-Л., 1958, с. 314 и сл. (статья coppaj)

(Материал взят с сайта http://www.i-u.ru.)

Table of Contents

Ассоциация Кавказской Йоги – Библиотека

Знаковая система в традиционной культуре абхазов / Г: / Абхазская интернет-библиотека /

Ассоциация Кавказской Йоги – Библиотека

Тайна исихазма / Л: / Абхазская интернет-библиотека /

Граждане неба (Моё путешествие к пустынникам Кавказских гор) / С: / Абхазская интернет-библиотека /

Современные священные рощи и священные деревья у абхазов: к вопросу о традиционном и новационном / Х: / Абхазская интернет-библиотека /

Яган М. Я пришел из-за гор Кавказа

М. Б. Квициниа. Избранные статьи

Традиции религиозного синкретизма и распространение христианства в Абхазии / Б: / Абхазская интернет-библиотека /

Дохристианская религия алан / А: / Абхазская интернет-библиотека /